Бояре молчали, кто-то опустил голову, кто-то зажал губу, кто-то тихо покачал головой. Переглядывались, но никто не решился ни спорить, ни поднимать голос.
Владимир смотрел в пустоту — туда, где не было ни одного живого человека. Только память, только воздух и снег.
«Кира. Видишь? Я сделал это. Поздно. Но сделал».
Он медленно опустил руку на край стола, будто этот жест подводил черту под всеми словами, под всеми страхами, под годами, что остались за спиной. Дерево под пальцами было тёплым, живым, как чужое плечо, и вместе с тем — чуждым, как земля, которую нельзя унести с собой.
Горница вдруг наполнилась жизнью — но жизнь эта стала другой: шёпоты заструились по рядам тонкими, острыми нитями, уже не похожими на вызов или упрямство. Теперь в них был только страх, сдержанная тревога, понимание того, что всё сказанное здесь не растает в воздухе, не уйдёт с первым утренним светом. Бояре говорили вполголоса, ловили взгляды друг друга, кто-то отводил глаза, кто-то сжимал губы, кто-то судорожно перебирал четки, будто молился не за душу, а за завтрашний день.
Рядом с Владимиром стоял Братислав — как страж собственной судьбы, как живая память о той, ради которой он теперь здесь. Бледный, сбившийся с дыхания, с лицом, на котором растерянность и тихий ужас мешались с упрямой, неистребимой решимостью. Прямой, будто держался не только за своё имя, но и за ту невидимую тень, что теперь легла на всю Русь, как закон, как память, как неотступный след любви, которой больше нет.
Глава 108. Тень в тереме
Горница погружалась в вязкую, неподвижную темноту. Лампады дрожали на стенах, разливая слабый, тусклый свет — казалось, они сами боятся касаться сырых, промёрзших камней. Слуги скользили по залу почти невидимо, головы опущены, лица — тени, шаги — тише мышиного шороха. В тереме стоял тяжёлый холод, сырость ползла от пола к потолку, воздух был так густ, что даже мёд и воск не могли перебить глухой запах камня, прелости, давней, старой зимы.
Владимир двигался по коридору медленно, осторожно, будто каждый шаг был отдельным трудом, отдавался тупой болью в костях. Плечи его опустились, будто кто-то незримо положил на них лишний груз. Взгляд — стеклянный, усталый, ни во что не вцепленный. Он шёл, не замечая ни шёпота за дверями, ни робких движений слуг, ни колеблющегося света на стенах. Всё вокруг было мутным, неважным, ненастоящим.
Только когда позади раздался еле слышный шорох ткани, будто кто-то случайно задел пол подолом, он остановился — не сразу, а с запозданием, будто тень удержала его за полу плаща.
Из бокового прохода, медленно, будто вынырнув из воздуха, вышла Анна. Высокая, прямая, вся словно выточена из мрамора, в пурпуре, с лёгкой диадемой на голове, она стояла неподвижно. Лицо её было красивым — тонкие, правильные черты, ни одной изломанной линии, — и вместе с тем мёртвым, как у статуи на надгробии. Она не приближалась: в каждом её движении была затаённая сдержанность, будто между ними пролегла не просто дистанция — пропасть, в которой давно ничего не звучит, кроме чужого эха. Свет лампады дрожал на её лице, рисовал на щеках не тени, а пятна, и ни один мускул не дрогнул, ни одно слово не просилось наружу.
— Ты опять не был у трапезы, — сказала она тихо. В голосе старалась держать ровность, но в каждом слове дрожала напряжённая обида. — Люди смотрят. Они всё видят.
— Пусть видят, — он не повернулся, не изменил даже дыхания. — Мне всё равно.
— Тебе может быть всё равно, — шагнула она ближе, пурпурный подол заскользил по камню, — а мне — нет. Я не хочу, чтобы… чтобы думали, что я живу в тереме, где мужчина даже не считает нужным появляться. Это… это унизительно.
Он медленно повернул голову, как будто не услышал, а догадался по паузе.
— Унизительно?
— Да, — Анна крепко сжала пальцы на мантии, костяшки побелели. — Я — царевна. Порфирородная. И живу здесь, как… как пленница.
— А кем ты думала быть здесь? — голос его был уставшим, сухим, почти безжизненным. — Хозяйкой? Женой?
Она резко вскинула подбородок, глаза зажглись на миг, как огонь в лампаде:
— Я — твоя жена.
— По словам священника, — отмахнулся он, и в этом движении была усталость, что не перевешивает ни один упрёк. — Больше — никак.
Анна выдохнула коротко, словно её только что ударили под рёбра. На щеках проступил румянец, но взгляд не потух — только стал ещё жёстче, отчаяннее. В этой паузе, в этом дыхании повисло всё недосказанное, вся их холодная жизнь, сжатая до одной фразы.
— Ты меня избегал сегодня весь день, — сказала она, уже тише, и голос стал уязвимым, словно шаг на льду. — Почему?
Он молчал, взгляд упёрся в темноту коридора. Пальцы нервно теребили край рукава.
— Я видела тебя внизу у лестницы, — продолжила она, не позволяя тишине сжать их окончательно, — а ты отвернулся, как только услышал мой шаг.
— Я не хочу говорить, — пробормотал он, слова застревали в горле. — Ни о чём.
— Но ты обязан! — вдруг сорвалась Анна, голос дрогнул на высоких нотах. — Я не вещь в тереме!
— Никто из нас не вещь, — Владимир устало провёл ладонью по виску, будто хотел вытереть несуществующую боль. — Просто… просто оставь.
Она шагнула ближе, почти впритык, пальцы сжаты в кулаки, дыхание поверхностное, прерывистое.
— Я не могу. Ты… — она запнулась, глотнула, голос дрогнул, — ты никогда не смотришь на меня. Никогда. Даже не пытаешься.
— Смотреть? — он медленно поднял глаза, в которых было столько пустоты, что на миг стало страшно. — На что?
Анна побледнела, губы дрожали.
— На меня, — прошептала она, едва слышно. — На свою жену.
Он отвёл взгляд, будто даже сейчас не мог вынести этой просьбы, тяжёлой, как чужой крест.
— Я не вижу тебя, Анна.
Тишина ударила между ними резко, почти с физической болью. Воздух стал густым, неразговорчивым; казалось, что даже каменные стены стянулись ближе, чтобы не выпускать наружу ни одного слова, ни одной эмоции.
— Что значит… не видишь? — голос её сорвался, чуть не захлебнулся на полуслове. — Ты меня прекрасно видишь. Вот я — стою перед тобой!
— Ты — не она, — тихо, почти чужим голосом сказал он.
Анна застыла на месте. Руки, в которых только что была вся обида и сила, медленно опустились вдоль тела. По лицу прошла едва заметная судорога — та, что остаётся после долгой бессонной ночи.
— Опять. Опять она… Сколько можно… — губы дрожали, словно сдерживали слёзы, которые не должны были появиться у порфирородной. — Сколько лет прошло? А ты всё ещё…
— Прошло мало, — перебил он резко, даже не глядя на неё. — Мало для того, что было.
— А я что? — она шагнула вперёд, но словно ударилась о стену его равнодушия и тут же отступила, потерянная, сломленная. — Я здесь зачем? Зачем меня привезли?
— Чтобы Русь крестить, — ответил он, и голос был сухим, будто шуршание песка по камню. — Ты сама знаешь.
— Но я же жива! — почти крикнула она, и в этом вскрике была вся её горечь, вся её отчаянная вера в себя. — Я — живая женщина! Я не тень!
Он опёрся ладонью о сырую стену, будто только так мог удержаться на ногах.
— А я — тень. И нам так проще.
Анна смотрела на него долго, взгляд стеклянный, мутный — глаза не моргали, как у человека, который слишком много видел снов и разочарований. Потом она тихо сказала:
— Ты не оставляешь мне места. Во всём тереме нет ни одного угла, где я… где я могла бы чувствовать, что… хоть что-то зависит от меня.
— У меня тоже нет, — просто ответил он. — Терем — пустой. И я — пустой.
Анна сжала веки, закрыла глаза, как будто только так могла защититься от холода.
— Ты хочешь, чтобы я молчала, — прошептала она. — Просто молчала и ходила рядом, как знак мира?
Он молча кивнул — ни извинения, ни просьбы, ни надежды. Только усталость, только тяжёлый согласный жест.
— А как же долг? — спросила она. Голос стал тише, почти ровным, и от этого прозвучал ещё страшнее. — Твой долг передо мной?
