Он не сразу ответил. Словно подбирал не слова — силы.
— У меня нет сил на долг, — проговорил он наконец. — И на тебя тоже.
Анна задержала дыхание, как человек, которому внезапно перекрыли воздух. Грудь приподнялась — и застыла.
— Знаешь, что говорят? — тихо сказала она. — Говорят, что ты… что ты вообще не живёшь здесь. Что ты живёшь… там. В памяти. С ней.
Он даже не стал отрицать.
— Это правда.
Анна распахнула глаза. В них вспыхнули сразу страх и ярость — резкие, как огонь на холоде.
— Я ненавижу эту женщину, — прошептала она. — Не знаю, кто она была, но ненавижу. Потому что ты… — голос сорвался, — ты умер там, где она исчезла.
Его челюсть напряглась, зубы сжались так, что на скулах проступили тени.
— Замолчи.
— Нет, — она медленно покачала головой. — Нет, я не замолчу. Я — здесь. Я твоя жена. А ты ходишь, как мертвец. И я не знаю… — она споткнулась на словах, будто пол под ней качнулся, — я не знаю, что мне делать.
Он посмотрел в сторону, на тёмную стену, где лампадный свет дрожал, словно не решался задержаться.
— Ничего, — сказал он. — Просто живи.
— А ты?
Он помолчал. Долго. Потом выдохнул — едва слышно:
— А я… я не умею.
Анна тихо засмеялась. Смех вышел неровный, горький, с надрывом — как у человека, который вдруг понял, что боролся не с живым, а с пустотой. Смех быстро оборвался, повис в воздухе, и коридор снова наполнился холодом, тяжёлым, как камень, который нельзя ни сдвинуть, ни обойти.
— Так вот как мы живём, да? — голос Анны был сдавленным, но уже почти ровным, как после долгого рыдания. — Ты — тень. Я — тень. Терем — могила. Так?
— Так, — отозвался он просто, даже не дожидаясь, что она договорит.
— И так будет всегда?
— Да.
Анна разжала пальцы, медленно, будто выпускала что-то невидимое, что так долго держала в себе: надежду, гордость, себя саму. Взгляд её стал пустым, потухшим, словно огонь в лампаде, которому не хватило масла.
— Тогда скажи хоть раз… — она сглотнула, искоса взглянув на него. — Скажи, что я… хотя бы не враг.
Он задержался на месте. Впервые за весь этот разговор повернулся к ней по-настоящему, посмотрел прямо, медленно, почти изучающе. Взгляд его был уставшим, холодным, в нём не осталось ни гнева, ни тепла — только неизбывная усталость, только правда, которую не говорят вслух.
— Ты не враг, — сказал он. — Просто… не она.
Анна опустила голову. Слабый свет скользнул по её волосам, по скулам, и показалось, будто она стала ниже, легче, меньше. Голос её уже не дрожал — в нём осталось только бесконечное одиночество.
— Понятно.
Он отвернулся, шагнул в тень, и пошёл по коридору медленно, тяжело, как человек, который всю жизнь носил на плечах не годы, а пустоту. Его шаги отдавались в камне всё тише, всё дальше, пока не исчезли совсем, растворившись в холоде и мраке.
Анна стояла на том же месте, не двигаясь, пока не стихли даже самые далёкие эхо его шагов. Только тогда по коридору прошёл слуга, остановился, глядя на неё с жалостью и страхом, тихо спросил:
— Госпожа… вам что-то принести?
— Нет, — ответила она глухо, и в голосе её не было ни просьбы, ни силы, ни желания. — Здесь уже ничего не нужно.
Слуга исчез так же тихо, как появился, и коридор вновь наполнился пустотой — глубокой, окончательной, будто здесь уже никогда никто не будет ни любить, ни ждать, ни спорить, ни жить.
И она пошла в свои покои — медленно, не оглядываясь, сохраняя прямую спину и тот особый, выученный с детства шаг, в котором не позволено было ни спешки, ни слабости. Пурпурная ткань платья тихо шуршала по камню, отражая свет лампад глухими отблесками, и только по этому звуку можно было понять, что она ещё здесь, что она не растворилась в тени, как всё остальное. Слуги расступались перед ней безмолвно, опуская глаза; никто не решался заговорить, никто не смел задержать взгляд. Анна шла, как идут царицы на фресках — гордо, неподвижно, словно внутри неё давно всё застыло. И всё же одиночество тянулось за ней, как холодный шлейф, липкий и неотвязный, наполняя коридоры тем самым пустым эхом, которое остаётся после захлопнувшейся двери.
А в другом конце терема Владимир остановился у окна. За мутным стеклом лежала ночь — глухая, беззвёздная, будто сама земля отвернулась от неба. Он медленно провёл ладонью по холодной поверхности, пальцы задержались, оставив бледный след, который тут же начал исчезать. Жест был бессмысленным, почти детским — словно он пытался удержать что-то, что ускользнуло задолго до этого мгновения, много лет назад, и никогда уже не вернётся. В груди поднялась тяжесть, знакомая, старая, не острая, а тупая, как застарелая рана, которая болит не от удара, а от погоды.
«Кира. Ты забрала меня с собой», — подумал он, и эта мысль не была ни упрёком, ни мольбой. Просто констатация. Как говорят о смерти, как говорят о зиме, которая пришла и осталась.
Где-то в стороне, осторожно, почти с извинением, появился слуга. Он замялся, не сразу решившись нарушить тишину, потом всё же поклонился и сказал вполголоса:
— Господин… пир скоро начнётся…
Владимир даже не обернулся.
— Без меня, — ответил он тихо, но так, что сомнений не оставалось.
— Но госпожа спросит… — слуга нервно сглотнул, переступил с ноги на ногу.
— Скажешь: князь — занят.
— А чем… — вырвалось у слуги прежде, чем он успел остановиться.
Владимир чуть усмехнулся, едва заметно, уголком рта — улыбка была безрадостной, почти прозрачной.
— Пока ещё — жизнью.
Слуга побледнел, поспешно опустил глаза, снова сглотнул и отступил, пятясь, словно боялся повернуться спиной. Его шаги быстро растворились в коридоре, и терем вновь остался один — без голосов, без движения, без смысла.
Тишина вернулась тяжёлая, давящая, как каменная плита. Она заполнила залы, лестницы, покои, легла на стены, впиталась в балки. Две тени жили в этом тереме — рядом, почти касаясь друг друга, но никогда не соприкасаясь по-настоящему. Каждая — в своём одиночестве, в своей пустоте.
И казалось, что сами стены знали правду лучше людей: любви здесь больше нет. Есть только память — о той, что сгорела в огне, не оставив даже пепла. И есть пустота, холодная и неизбежная, которая заняла престол вместо неё и больше уже никого не собиралась пускать внутрь.
Глава 109. Реликвия под рубахой
Тронный зал гудел, словно в животе огромного зверя: в тяжёлом, густом воздухе не смолкали шелест дорогих тканей, глухой шёпот, в котором угадывалось куда больше тревоги, чем слов, и скрип кожаных сапог по отполированному до глянца полу. Кружился ладан — не лёгким облаком, а вязкой, почти физически ощутимой пеленой, что заползала в горло, забивала нос, оставляла терпкий след на языке и в каждом слове, будто даже сама речь становилась густой, вялой, тяжёлой.
Бармы лежали на плечах, будто кованые обручи, сдавливали, резали плоть под рубахой. Крест — тяжёлый, золотой, с чуть стершимися гранями — бил о грудь при каждом движении, холод пробирался внутрь, будто напоминая: власть — это не только венец, но и ледяная хватка, которую нельзя согреть ни молитвой, ни вином. Трон под ним казался не скамьёй, а частью стены, выросшей из камня, вросшей в самую суть зала: крепкий дуб, резьба, почти невидимая от времени, и узор, который трудно было различить в тусклом свете.
Владимир сидел, не двигаясь, будто он и правда сросся с этим троном, стал частью холодного зала — той неподвижной, неуязвимой точкой, вокруг которой двигался весь остальной мир. Лицо его было сосредоточено и отрешено; ни тени эмоций, ни морщины, только тяжесть век и жёсткая линия губ. Слёва и справа, в полумраке, клубились бояре — их тени ползли по стенам, мерцали в отблесках лампад, кто-то перебирал чётки, кто-то грыз ноготь, кто-то смотрел прямо, но взгляд был скользким, ускользающим.
Ладан стелился всё гуще, скользил между рядами, обволакивал головы, заставлял людей нервно моргать и шмыгать носом, будто весь зал вот-вот утонет в этой пряной мгле. Перешёптывания сливались в сплошной низкий гул, от которого, казалось, дрожали даже колонны. Сквозняк пробегал по коврам, поднимал крошечные вихри пыли, шевелил края дорогих плащей.
