Мы не стали дожидаться конца. Я открыл новый портал, и мы ринулись к следующей метке на карте вождя — под Курск, где готовилась к боям еще одна гигантская танковая армада и армия некротов. Затем — под Ленинград, где орды мертвецов безуспешно пытались переправиться через замерзшую Неву.
С каждым новым прыжком Лихорук хихикал все громче, а его единственный глаз пылал ликованием. Он не тратил силу — он ею расплачивался, и каждый испепеленный батальон вермахта давал ему новую энергию. Это был какой-то самовосстанавливающийся адский механизм.
Мы прыгали по всем фронтам, от Балтики до Черного моря. Каждый раз картина повторялась: стремительный выход из портала, мгновенная оценка обстановки, и — всепоглощающая вспышка Божественного Гнева. Мы действовали быстрее, чем противник мог понять, что происходит. Немецкие штабы получали лишь бессвязные, панические донесения о «серном огне с неба», после которых целые армии пропадали без вести.
С каждым ударом сопротивление врага слабело. Их техника, солдаты, их оккультное колдовство — всё было бесполезно перед лицом абсолютной силы. Паника, которую мы сеяли, была страшнее любого оружия. Слухи о карающем «огне советов» облетели все немецкие части. Солдаты начинали бунтовать и разбегаться, видя в каждом зареве на горизонте предвестник своей гибели.
Германские армии, еще недавно готовившиеся к победоносному наступлению, теперь были обращены в бегство. Но бежать было некуда. Божественный Гнев накрывал их снова и снова, катясь по фронту настоящей волной Апокалипсиса. Финальный акт, после совещания в Ставке, мы решили провести у стен самого Берлина, предварительно послав противнику ультиматум о безоговорочной капитуляции.
Мы даже не успели ничего предпринять, буквально через несколько часов пришло срочное известие: фюрер, осознав полный и окончательный крах всех своих чаяний о мировом господстве германской нации, свел счеты с жизнью. История, пусть и на несколько лет раньше, вернулась в привычную колею.
Третий рейх пал, несостоявшаяся тысячелетняя империя была обращена в пепел огнем Божественного Гнева. Война завершена. Окончательно и бесповоротно. Божественный Гнев, бушевавший во мне, угас, оставив после себя лишь глухую, выжигающую пустоту и тонкий звон в ушах. Не осталось ни сил, ни эмоций, лишь глобальная и всепоглощающая усталость.
Злыдень, мой неразлучный спутник, моё спасение и проклятие, напротив, казался довольным и умиротворенным как никогда. Он продолжал вбирать в себя не просто страх и боль, а сам факт осознания немцами тотального конца. Для злыдня это был настоящий пир, на котором он — самый главный и званый гость. Но нам нужно было возвращаться, и я открыл портал.
Мы с Лихоруком вновь вышли из него в кабинете Сталина. Вождь стоял у карты, испещренной его отметками, которые уже стали историей. Он медленно повернулся, и в его знаменитом пронзительном взгляде я увидел нечто непривычное — растерянность.
— Товарищ Верховный главнокомандующий, — вытянувшись по стойке смирно, отрапортовал я, — задание Ставки выполнено!
Но вождь не ответил, продолжая молча вглядываться в нашу необычную команду. Молчание затягивалось. Из включённого радиоприемника лился ликующий голос Левитана, поздравляющий всю страну с нашей победой. Под звуки знакомого голоса Сталин подошел к столу, взял свою неизменную трубку, но так и не закурил, лишь покатал ее в ладонях.
— Как… — Его голос, обычно стальной и властный, неожиданно дрогнул. — Как можно наградить вас за эту победу? Как можно наградить за то, что нэ имеет цены? Ордена? Звания? — Он махнул рукой, словно отгоняя ничтожную мысль. — Всё это прах и тлэн пэред тем, что вы совэршили. Можно ли наградить солнце за то, что оно согрэвает землю своим тэплом и дарит свэт?
Иосиф Виссарионович покачал головой, а в его глазах промелькнуло нечто похожее на суеверный страх, подавляемый железной волей вождя.
— Вы совэршили настоящее чудо. А за чудо нэ платят. Его благодарно принимают. И помнят. Вэчно. Мы все… все советские… и нэ только… вообще все люди пэред вами в неоплатном долгу. И этот долг никогда не будет забыт!
В этот самый миг снаружи, с Красной площади, донесся какой-то нарастающий гул сотен и тысяч голосов. Протяжные гудки заводов, выстрелы в воздух, песни, смех, счастливые крики. Даже стекла в кабинете вождя дребезжали от этого общего народного счастья. Сталин подошел к окну и одернул в сторону тяжелую штору.
— Смотрите, — сказал он, — вот ваша награда.
Вождь распахнул окно, и вместе с морозным январским воздухом в кабинет ворвался шквал народного ликования, оглушительный и прекрасный. Где-то далеко били зенитные орудия, салютуя нашей Великой Победе, но их залпы тонули в этом всеобщем, искреннем счастье.
По улицам текли реки людей — солдаты и рабочие, старики, женщины, дети. Все смешалось в одном большом, слезном, но радостном порыве. Люди обнимались, плакали, смеялись, качали друг друга на руках, бросали в тёмное зимнее небо шапки. Самая страшная и кровопролитная война в истории человечества была окончена. И закончена нашей победой. Не завтра, не через год, а прямо сейчас, вот в этот самый миг.
Это был не просто конец войны. Это было рождение новой эпохи. Эпохи, которую наш народ, великий и непобедимый, выстрадал и заслужил. Стоя у открытого окна, под ликующие крики моей Родины, под гром салютов, озаривших московское небо, я понял простую и вечную истину: ни одна темная сила и ни одно иноземное нашествие не способны сломить дух этой земли.
Этот дух жил в громе наших орудий и в тихом плаче матерей, в ярости смертельных атак и в стойкости блокадников, в труде тыла — это был дух народа-творца, народа-воина, народа-победителя. И пока жив этот дух, наша Родина будет стоять. Непоколебимо и гордо. Пряча в груди и тихую мудрость, и всесокрушающий гнев. Пройдя сквозь века, сквозь бури и даже сквозь адский огонь. Ведь это наша земля. Наши люди. Наша Победа. Никто не забыт, и ничто не забыто!
