С одной стороны, ничего страшного. Как погибну, так и возрожусь. Но с другой, жуть как не хочется оказаться в мраке безвременья. Каждый раз это сродни вечному заточению. Такое ощущение, что нахожусь там сотни лет, хотя с таким же успехом это может быть лишь миг. Но о-о-о-очень долгий миг, когда ты всё понимаешь, осмысливаешь, но ничего не чувствуешь и не ощущаешь времени, тянущегося как улитка. Хотя нет, она настоящий спортивный болид в сравнении с испытываемым мною в этом клятом мраке. Мне там так хреново, что обратно не хочу ни при каких обстоятельствах.
Я глубоко вздохнул и, ухватившись за какую-то трубу, сел. Перед глазами побежали разноцветные круги. Обождал пару минут. Крейсер легонько вздрогнул от близкого разрыва. Или я ничего не почувствовал, а просто услышал, а остальное дополнило воображение? Не суть.
Поднявшись, осмотрелся. Итак, душевая и сложенные у стенки несколько трупов, парочка рядом со мной. Несмотря на эту компанию, я вполне себе жив, будучи принятым за убитого ввиду клинической смерти. Детально разбираться во время боя попросту некогда. Пульса нет, значит, готов, и спасибо, что прибрали с палубы.
Дверь отворилась, и…
— О! Господи, спаси и сохрани! — перекрестился опешивший матрос, выронив ноги очередного бедолаги, которого торопились пристроить в душевой.
— Спокойно, братец, я не вурдалак, — прикоснувшись ладонью к саднившей на голове ране, произнёс я.
— Прошу прощения, ваше благородие, — стушевался он.
Вообще-то, не за что ему виниться. Тем паче, что во всяких нечистых тут очень даже верят. А в душевой сейчас должны быть только трупы. Вот и испугался он меня больше, чем япошек.
— Нормально всё. Заносите сердешного, — посторонился я.
Пропустив матросов с трупом товарища, я направился в один из перевязочных пунктов в носовой части крейсера. Нужно было срочно что-то делать с непрекращающимся кровотечением. На меня никто не обращал внимания. Видок у меня тот ещё, к делу не приставишь. Позаботиться попросту некому, одни заняты тушением пожара, другие помогают тем, кто о себе позаботиться не может. Я же вроде сам справляюсь, вот и ладно.
Взгляд зацепился за палубу, залитую кровью, которую с шипением пожирает пламя. Тугая струя из брандспойта смыла кровь и заставила отступить огонь. Но бравая пожарная команда и не думала на этом останавливаться, тут же переключив своё внимание на одну из шлюпок, также объятую жирными огненными языками. Так-то она из оцинкованной стали, но внутри неё было чему гореть: парусина, пенька, мачта, вёсла, припасы. Ну, помогай вам Бог, братцы, а я, шатаясь, прошёл дальше.
— Михаил Лаврентьевич, придумайте что-нибудь с этим, — попросил я, ввалившись в перевязочный пункт, устроенный на жилой палубе.
— Господи, Олег Николаевич, вы живы! — воскликнул наш младший корабельный врач.
— Не дождётесь, — хмыкнул я.
Тяжелораненых не было, вот он и взялся за меня, отставив остальных. Оно, конечно, мичман не великое звание, но всё же офицерское. Так что моё благородие обиходили без очереди. После чего я поспешил покинуть место, пропитанное запахами крови и аптеки. Жуткое сочетание, блевать так и кидат. Лучше уж на свежем воздухе.
— Кхе, кхе, кхе. М-мать! — не сдержавшись, матернулся я, хапнув полной грудью гари.
Голова вновь отдалась тупой ноющей болью. Но с этим ничего не поделать. Повертел ею и уверенно направился к своему боевому посту на корму, где меня, а вернее реципиента, и приголубило. Ну как уверенно, походка у меня пока вихляющая, ноги словно ватные, голова всё же слегка кружится, но с каждой секундой самочувствие улучшается. Боль понемногу отступает, тело подчиняется мне всё лучше и лучше, а координация движений улучшается с каждым шагом.
Пока продвигался на корму, сумел сориентироваться. Итак, славный крейсер «Варяг» в результате циркуляции сел на мель и, благополучно соскочив с неё, при этом получив несколько плюх, активно сдавал назад, отдаляясь от берега острова Йодольми. Японцы же меж тем активно сокращают дистанцию, и сейчас до них порядка двадцати восьми кабельтовых, это что-то около пяти километров. С глазомером у меня полный порядок. Я что твой дальномер и баллистический вычислитель в одном флаконе.
Правда, мыслительные процессы и непрекращающиеся разрывы вражеских снарядов вкупе с грохотом наших орудий доставляют мне ни с чем не сравнимое «наслаждение» в кавычках, разумеется. У меня, между прочим, сотрясение головного мозга. А может, и ушиб. Но и укрыться в утробе крейсера, ожидая окончания боя, я не могу. Чем оно всё закончится, вроде бы известно, но учитывая, что это не прошлое моего мира, а настоящее этого, не обязательно будет именно так, как мне кажется.
Два разрыва фугасов среднего калибра, раздавшиеся один за другим на баке и шкафуте##1, убедили меня в том, что ничего пока ещё не решено, и моё послезнание вполне может прогуляться до ветру. Так что нужно брать ситуацию в свои руки. Понятно, что командовать крейсером мичману не позволят. Значит, буду делать то, что у меня получается лучше всего.
##1 Ш к а ф у т — средняя часть верхней палубы от фок-мачты до грот-мачты либо от носовой надстройки (бак) до кормовой (ют).
Когда вышел на корму, орудие с левого борта уныло опустило ствол к палубе. Какая-то неисправность с поворотным механизмом, над которым сейчас колдовали комендоры. Правое же грозно рыкнуло, отправляя в японцев очередной снаряд. Заряжающий устало отворил затвор, выбрасывая стреляную гильзу. Подносчик отбросил её в сторону, а двое других начали прилаживать к казённику очередной унитарный патрон.
Устали ребятки. Поначалу-то всё лихо получалось. Но ты поди поворочай эти шпалы полутораметровой длины весом под шестьдесят кило. Так-то у пушек Канэ заявлена скорострельность в десять выстрелов в минуту, но это только с чудо-богатырями и весьма непродолжительное время. Здесь же бой длится уже почти полчаса, и многие из матросов с лёгкими ранениями. Уж с царапинами так, почитай, все. Шимоза даёт множество мелких осколков и щедро раздаёт плюхи разной степени тяжести.
— А ну-ка, братец, подвинься, — положил я руку на плечо наводчика.
Тот обернулся ко мне, окинув ошалевшим взглядом. Вряд ли расслышал мои слова, но прикосновение почувствовал. Ну а при виде воскресшего покойника едва не начал креститься. Двое со снарядом замерли, словно привидение увидели. Да и увидели, чего уж там. Мичман Кошелев как раз этим плутонгом и командовал, и его отсюда чин чином в душевую спровадили.
Я сделал знак, чтобы наводчик отошёл в сторону. Тот продолжал таращиться на меня испуганно непонимающим взглядом, но приказ всё же исполнил. Я же заговорил так громко, как только позволяла травмированная голова, и с тоской понимая, что едва начну пальбу, станет гораздо хуже.
— Слушай меня, братцы! Подносите снаряды так быстро, как только сможете. Ложкин, оставь эту пушку, давай своих на поднос снарядов, — закончил я свою краткую воодушевляющую речь, обратившись к артиллерийскому кондуктору, руководившему ремонтом соседнего орудия.
— Как же так, ваше благородие. Никак не можно, — растерянно ответил тот.
— Всё одно не успеете отремонтировать. Это приказ.
— Слушаюсь, — козырнул тот и кивнул своим подчинённым.
— Бронебойный? — спросил я заряжающих.
— Так точно, ваш бродь, — ответил отмерший комендор Будко, подавая знак товарищу и на пару запихивая снаряд в ствол.
Я взялся за рукояти маховиков и начал разворачивать орудие влево ещё до того, как приник к прицелу. Сыто клацнул затвор, а у меня перед глазами была уже панорама оптики. Ближе всех к нам был броненосный крейсер «Асама». Он же вёл по нам основной огонь, остальные корабли отряда адмирала Уриу стреляли время от времени. Тут и узкий фарватер, вынуждающий противника скучиваться, и остров Йодольми, на время скрывавший нас от их комендоров.
Однако моей целью был вовсе не он. Слишком хорошая броня, и сомнительно, что я смогу ему существенно навредить на дистанции порядка двадцати шести кабельтовых. А быстро самураи сокращают дистанцию. «Варяг», конечно, попроворней, но он сейчас только набирает ход после того, как был вынужден сдавать назад.
