Автоматон появился рядом через несколько минут, неся поднос с чаем и зельем восстановления.
— Выпейте, — сказал он, протягивая чашку. — У вас магическое истощение второй степени.
Ольфария послушно выпила горькое зелье. Силы начали возвращаться, но усталость оставалась.
— Он выживет? — спросила она.
— Несомненно. Вы спасли ему жизнь.
Простые слова, произнесённые без всякой эмоции. Но для Ольфарии они значили больше, чем любая похвала. Ещё одна жизнь вырвана у смерти. Ещё одна семья не будет горевать. И это стоило любых мучений.
Ольфария работала уже третий час подряд, когда в палату принесли ребёнка. Девочке было не больше пяти лет, её крошечное тело содрогалось в лихорадке от магического проклятия. Мать плакала рядом, умоляя спасти дочь.
— Проклятие медленной смерти, — констатировал автоматон, сканируя ребёнка взглядом. — Седьмой уровень сложности. Сплетено с жизненной силой носителя.
Ольфария наклонилась над девочкой, активируя Око Познания. Чёрные нити проклятия опутывали маленькое сердце, медленно высасывая жизнь. Обычными методами его не снять — слишком глубоко въелось в душу.
— Есть способ? — спросила она, не отрывая рук от пациентки.
— Теоретически возможно использовать ледяную магию для заморозки проклятия с последующим извлечением, — ответил автоматон. — Но риск повреждения жизненной силы ребёнка составляет семьдесят три процента.
Ольфария стиснула зубы. Слишком высокий риск. Но девочка умирала прямо у неё на руках.
— Мама… — прошептала малышка, и её глаза закрылись.
Показания приборов резко ухудшились. Автоматон шагнул к столу, но вдруг остановился. Ольфария бросила на него взгляд и замерла. В его небесно-голубых глазах мелькнула… боль? Это длилось лишь секунду, но она не могла ошибиться.
— Попробуйте комбинированный подход, — сказал автоматон тише обычного. — Ледяная магия для стабилизации, целительная — для защиты жизненных центров. Я… я буду контролировать жизненные показатели напрямую.
Он положил руки на грудь ребёнка, и его пальцы засветились мягким золотистым светом. Ольфария никогда не видела, чтобы автоматон использовал магию.
— Вы умеете лечить? — удивилась она.
— Базовые программы поддержания жизни, — ответил он, но в голосе прозвучала какая-то неуверенность. — Действуйте. Я удержу её.
Ольфария призвала ледяную магию, осторожно охлаждая проклятие. Чёрные нити замерзали и становились хрупкими. Автоматон следил за каждым ударом сердца девочки, его магия поддерживала работу органов.
— Осторожнее в области сердца, — прошептал он. — Там самое хрупкое место.
Странно. Автоматон никогда не шептал. Всегда говорил ровным, официальным тоном.
Ольфария начала извлекать замороженные фрагменты проклятия. Работа была ювелирной — одно неверное движение, и детское сердце остановилось бы навсегда. Но руки автоматона направляли её, его магия указывала безопасные пути.
— Почти готово, — сказала она, захватывая последний крупный фрагмент.
— Подождите, — автоматон вдруг схватил её за запястье. — Этот кусок связан с центром памяти. Если его удалить резко, девочка может забыть родителей.
Ольфария посмотрела на него внимательно. Откуда автоматон знал о таких тонкостях? В базовых программах поддержания жизни подобных знаний не было.
— Тогда как?
— Растворите его постепенно. Целительной магией. Я буду поддерживать связи в мозгу.
Они работали синхронно следующие полчаса. Автоматон осторожно поддерживал нейронные связи, пока Ольфария по крупицам растворяла последние остатки проклятия. Его движения были слишком мягкими, слишком осторожными для машины.
Наконец девочка вздохнула глубоко и открыла глаза.
— Мама? — позвала она, и мать кинулась к кровати со слезами радости.
Ольфария откинулась в кресло, вытирая пот со лба. Автоматон стоял рядом, его руки всё ещё слабо светились остатками магии.
— Где вы научились такому? — спросила она тихо. — Это не базовые программы.
Автоматон помолчал, глядя на счастливую семью.
— Мастер Крид не всегда был таким холодным, — наконец сказал он. — Когда он создавал меня… вложил в мою матрицу воспоминания о том, что значит исцелять с состраданием.
— Воспоминания? Чьи?
— Свои. Давние. Из тех времён, когда он ещё помнил, что значит быть человеком.
Автоматон повернулся к ней, и в его глазах мелькнула едва уловимая печаль.
— Иногда эти воспоминания… проявляются. Особенно когда дело касается детей. Мастер считает это недостатком программирования, но я… — он запнулся. — Я стараюсь их сохранить.
Ольфария смотрела на него с новым пониманием. Перед ней стоял не просто автоматон, а последний осколок человечности Крида, заключённый в искусственное тело.
— Как вас зовут? — спросила она. — У вас ведь есть имя, правда?
Автоматон долго молчал, борясь с какими-то внутренними запретами.
— Элиас, — прошептал он наконец. — Мастер Крид называл меня Элиас, когда создавал. Но это было давно.
Ольфария кивнула, храня в сердце эту маленькую тайну. Элиас. Теперь у её молчаливого помощника было имя.
Лифт беззвучно поднимался к двадцать восьмому этажу, и Ольфария стояла, прислонившись к зеркальной стене, закрыв глаза. В ушах всё ещё звучали голоса — благодарности спасённых, плач родственников, монотонные отчёты Элиаса. Сегодня было особенно тяжело. Семнадцать пациентов, трое на грани смерти, один ребёнок с проклятием, которое чуть не свело её саму с ума.
Двери раздвинулись с тихим шипением, и она вошла в свою квартиру. Ноги сами понесли её на кухню, руки машинально потянулись к магической кофейной машине. Крид не скупился на удобства — аппарат был настоящим произведением искусства, инкрустированный мифрилом и заколдованный на идеальное приготовление любого напитка.
Ольфария коснулась панели управления, выбрав обычный чёрный кофе. Машина загудела, наполняя воздух ароматом свежемолотых зёрен. Через минуту в её руках оказалась дымящаяся чашка.
Она прошла к панорамному окну, которое занимало всю стену гостиной. Ночная столица раскинулась перед ней — море огней, магических факелов и светящихся вывесок. Где-то внизу кипела жизнь: торговцы закрывали лавки, стражники обходили посты, влюблённые гуляли по освещённым бульварам. Мирная, обычная жизнь людей, которые просто хотели быть счастливыми.
Ольфария сделала глоток кофе и прислонилась лбом к прохладному стеклу. В отражении она видела собственное лицо — бледное, усталое, с потухшими глазами. Когда она в последний раз по-настоящему улыбалась? Не из вежливости к пациентам, не из благодарности Криду, а просто так, от души?
В Москве она тоже работала допоздна, тоже уставала, тоже смотрела в окна на ночной город. Но тогда была другая усталость — честная, человеческая. Усталость врача, который спасает людей в рамках возможного. Здесь же каждый день был чудом. Её руки воскрешали мёртвых, лечили безнадёжно больных, дарили надежду там, где её не было.
И почему же на душе становилось всё тяжелее?
Может быть, дело было в том, что чудеса обесценивали саму жизнь? Когда смерть можно повернуть вспять, когда любую болезнь можно вылечить, теряется что-то важное. Та хрупкость, которая делает каждый момент драгоценным.
А может, дело было в Криде и его философии. Спасать жизни ради политических целей, лечить одних и убивать других по расчёту. Она стала частью этой системы, винтиком в механизме, который превращал медицину в оружие.
Ольфария отпила ещё кофе, чувствуя, как горечь напитка смешивается с горечью в душе. Внизу проехала карета скорой помощи, её магические сирены мигали синим светом. Кого-то везли в клинику, кому-то нужна была её помощь. Но сейчас рабочий день закончился, и Элиас справится с ночными вызовами.
Элиас… Единственный в этом мире, кто понимал её без слов. Автоматон с человеческим сердцем, запрограммированный на сострадание. Ирония судьбы — машина оказалась человечнее многих людей.
Она вспомнила его глаза сегодня, когда они спасали девочку. В них была боль — настоящая, искренняя боль за маленькую жизнь. Крид давно забыл, что такое сострадание, пациенты видели в ней только чудотворца, а Элиас… Элиас чувствовал то же, что и она. Усталость от чужой боли, радость от спасённых жизней, тревогу за каждого больного.
