Он встал, и все в комнате автоматически выпрямились.
– Что же до эвакуации населения… это прерогатива гражданских властей. Но я решительно рекомендую начать подготовку. Тихо и без паники. – Его взгляд скользнул по губернатору, и тот поспешно кивнул.
Совещание было окончено. Я вышел на свежий воздух, чувствуя и облегчение, и тяжесть. Мне поверили. Частично. Но бюрократическая машина будет двигаться медленно. А аномалия у Камышина дышала и росла с каждым часом.
Ко мне подошёл профессор Преображенский.
– Ваши рисунки… эти структуры… они напоминают ранние стадии кристаллизации, но в магическом поле чудовищной мощности. Это фантастично. И пугающе. У меня есть коллега в Петербурге, специалист по энергетическим матрицам…
– Приглашайте, Николай Семенович, – перебил я его. – Приглашайте всех, кто может помочь. Но торопитесь. У нас нет времени на долгие дискуссии. Та аномалия… она не ждёт.
Я смотрел в сторону, где за горизонтом пульсировала радужная гроза. Моя роль в очередной раз менялась. Из охотника и исследователя я превращался в того, кто бьёт в набат. И от того, услышат ли его звон вовремя, зависели теперь сотни, а может, и тысячи жизней. И само будущее этого района России, который мог в любой момент превратиться то ли в пустыню, то ли в нечто совершенно немыслимое.
Но я не ленивый. Если в набат не достучусь, могу и в бубен настучать.
Глава 14
Амебы и свадьба. Ну, так вышло
– Владимир, вы же нам объясните, что у Камышина происходит? – спросил у меня дядя после ужина, когда мы уже перешли на чай и десерты.
Старой закалки человек. Интеллигент, в правильном смысле этого слова, для которого общение на «вы» привычней любого другого.
Стоит заметить, что у этого, отдельно взятого интеллигента знание четырёх языков, степень профессора и мировое признание, не считая многих отечественных наград.
– Очень похоже на то, что Булухтинская Аномалия решила немного переехать. Поменять место. Такое бывает. К сожалению, для своего нового размещения она выбрала правый берег Волги, который заселён достаточно плотно. Сейчас Аномалия отстраивает себе свой будущий центр. Не исключено, что после завершения постройки она разрастётся вширь.
– Нам чего‑то стоит опасаться?
– Особенно нет. Разве что в периоды весеннего и осеннего Гона поменьше передвигаться, а лучше, так совсем проводить это время в городе, а не в имении.
– Весна и осень? Ты же понимаешь, насколько важно быть в это время на тех же полях? – схватился дядюшка за грудь так, словно у него сердце прихватило, резко перейдя на «ты» от волнения.
– Значит предусмотрим расходы на дополнительную охрану и защитные сооружения. К счастью, в этом вопросе я имею значительный опыт.
– А нельзя как‑то нейтрализовать эту угрозу в зародыше?
– Со дня на день из Петербурга должен приехать специалист, который может что‑то дельное подсказать. А пока… Я попробовал туда зайти вместе с бойцами. Но там творится непонятное.
– Насколько непонятное? – прищурился профессор.
– Представьте себе, что на ваших глазах сгустки энергии строят сооружения загадочных форм, которые ни разу не напоминают наши. Хотя бы оттого, что там нет прямых линий. Одни кругляши, овалы и завитушки. Можете себе такое представить?
– Отчего же не могу, вполне. Вы когда‑нибудь рассматривали амёб под микроскопом? Или что‑то про них знаете? – взял себя в руки мой родственник.
– В пределах школьного учебника. Там что‑то упоминалось про одноклеточных.
– Тогда, если у вас есть время, я готов рассказать вам, Владимир, кое‑что интересное.
– Из жизни амёб? – позволил я себе сарказм.
– Именно. И боюсь, мой рассказ не покажется вам смешным, – предупредил он меня на полном серьёзе.
– Про амёб? Что могут эти тупые одноклеточные?
– Если бы всё было так просто. Я в своё время целую научную работу написал, и она была после подтверждена не одним наблюдением. Начнём с того, что амёбы запросто рождаются в обычном мясном бульоне, если он постоял в тепле пару недель. На этой, вегетативной стадии, одноклеточные просто ползают в общей куче по любому субстрату, едят бактерий и активно размножаются. Они множатся с помощью митоза, то есть клонируют сами себя – просто, быстро, эффективно. Когда амёбы съедают всех бактерий вокруг, у них есть два пути. Первый: тихо уйти в форму цисты. То есть законсервировать самих себя до тех пор, пока не появится новый источник пищи. Второй: погибнуть. Из‑за своих микроскопических размеров одноклеточные не могут совершить миграцию в более подходящие условия среды. Но диктиостелиумы* нашли третий путь! Раз поодиночке уползти не получается, они придумали объединяться в огромный (по меркам амёб, конечно) единый организм! Так у них появляется отличный шанс для переезда и захвата новой территории, но не всё так просто. Чтобы из десятков тысяч отдельных клеток собралось что‑то одно, должна будет пройти стадия агрегации, – промочил профессор горло чаем, поморщившись, на что я отдал наказ служанке, чтобы нам принесли вина, – Она наступает, когда еда в пределах досягаемости диктиостелиумов заканчивается. Амёбы выделяют два вида веществ: одни служат сигналом «все сюда!», а вторые помогают куче клеток склеиться друг с другом. Вот эта всеобщая суета и называется агрегация.
* Диктиостелиум (Dictyostelium discoideum) – клеточный слизевик.
– И что? Десяток амёб образуют разумную сущность? – хмыкнул я.
– Ну, не десяток. Они объединяются в этакого полупрозрачного слизняка, состоящего примерно из ста тысяч особей. Его можно видеть безо всякого микроскопа, так как это образование достигает размеров в четыре миллиметра. И он ползёт завоёвывать новые пространства.
– Просто поразительно! Тут несколько человек в команде работают как попало, а одноклеточные без мозга и нервной системы объединяются в многотысячную кучу и всё отлично! – не поверил я.
– Слизняк ищет более‑менее благоприятные условия. Его ориентиры – свет, температура и влажность воздуха. Сама колония уже питаться не будет, их задача состоит в том, чтобы найти хорошее местечко, дать жизнь куче новых амёб и погибнуть, – спокойно донёс профессор следующий слой информации.
Я лишь головой помотал, разливая вино по бокалам. Чудны дела твои, Господи!
– Чтобы увеличить шанс на успешную колонизацию, диктиостелиумы ползут не одни, а с «кулёчком» съедобных для них бактерий. Отыскав подходящий питательный объект, амёбы сбрасывают бактерий на новом месте, чтобы те начинали размножаться. Это поистине уникально, ведь одноклеточные, по сути, занимаются настоящим фермерством! – с восторгом продолжил излагать дядюшка, и налитое вино этому лишь способствовало.
– Не верю, у них же мозгов нет, – отрицательно помотал я головой.
– Собственно, это то, ради чего амебы и превратились в биологический конструктор. Когда слизень приползает на подходящее место, клетки внутри него ещё раз тусуются туда‑сюда, и бесформенное нечто превращается в подобие грибочка на ножке. Эта самая ножка – кучка клеток‑самоубийц, что жертвуют собой ради шляпки. Потому что именно те товарищи, что окажутся наверху, и дадут потомство. Все остальные погибнут, – дядя не обратил никакого внимания на моё недоверие, продолжив рассказывать очевидное, – Заканчивается всё тем, что диктиостелиумы в шляпке много‑много раз делятся и образуют мелкие споры – законсервированные собственные клоны. После слизень‑грибок погибает, а споры рассеиваются по округе, и всё начинается заново.
Тут профессор выдохнул, вытер салфеткой пот со лба и чуть ли не залпом осушил свой бокал.
Я молча наполнил его ему заново, а сам в это время думал.
Профессор Энгельгардт – один из величайших умов современности. Если он решил мне про амёб рассказать, то наверняка не просто, чтобы блеснуть эрудицией.
