Некоторое время Ивга боролась с собой — хотела вздохнуть, но вздох не получался, будто горло забили ватой. Прошедшая ночь никуда не делась. И никуда теперь не уйдет.
Следующий снимок — неожиданно большой, широкоформатный. Пожилой человек на асфальте, в луже крови. Скрепкой приколота желтенькая служебная бирочка:
«Смерть наступила… в результате падения с высоты… как следствие контакта с навью…»
Мужчина средних лет в мокром спортивном костюме, на крышке сточного люка.
«Смерть наступила… в результате утопления… как следствие контакта с навью».
Ванна, полная темно-бордовой воды. Желтое лицо — не разобрать, парень или коротко стриженная девушка.
«Смерть наступила… как следствие контакта с навью…»
Медведь, играющий на лютне. Что-то яркое, летнее, какие-то мячи и тенты, смеющиеся дети, блестящие брызги…
Опустевшее тело нявки. Оболочка, которую можно скатывать, будто коврик. Голова, как продавленный мяч…
— Хватит глазеть. Завтракать пойдем-ка…
Пров стоял за ее плечами. Ивга невольно дернулась от звука его голоса; широкая твердая ладонь примирительно легла ей на талию:
— Тихо, тихо… Сейчас микстурки тебе накапаем. Потому как нервная ты сверх всякой меры… Нервная ведьма — это печально. Все равно как крокодил-вегетарианец.
Ослабевшая и покорная, она пошла за ним в кухню; на сверкающем белизной столе дымились мясным духом две тарелки, изукрашенные ломтиками помидоров.
— Руки-то помой…
В ванной, справа от большого зеркала, она увидела маленький аквариум. На песчаном дне его лежали расколотая амфора, несколько речных ракушек и презерватив в упаковке. Две красных рыбки равнодушно проплывали мимо таблички:
«В случае крайней необходимости разбить стекло молотком».
х х х
— В последнее время я перестал их понимать, — куратор Мавин в четвертый раз за прошедшую минуту снял очки, чтобы протереть стекла. — Они потеряли… не то чтобы осторожность… Чувство меры. Какие-то основные охранительные инстинкты. Я не понимаю, ради чего они совершают… то, что совершают. Ради собственной выгоды?.. Какая там, к лешему, выгода… Безрассудная жестокость, которая заканчивается, как правило, в наших допросных подвалах. Непонятное страшит, а нынешних ведьм я не понимаю совершенно…
— Раньше, выходит, ты мог похвастаться, что понимаешь их? — Клавдий прищурился, смачно выпуская под потолок сизую струйку дыма.
Мавин пожал плечами:
— Мне нравилось так думать, патрон. Это помогало мне… в работе.
За окнами кураторского кабинета светало. Клавдий подумал, что следует немного поспать. Прежде чем влезть в плавки и отправиться на золотой пляж, вымечтанный пляж, раскаленную губу ласкового теплого моря…
— Я и плавок-то не захватил, — сказал он вслух.
Федора потупилась, Мавин вымучено улыбнулся:
— Разгар сезона… Странным образом совпавший с… я бы назвал это «временем неожиданных наследниц». Скажем, умирает от сердечного приступа уважаемая дама, не старая еще хозяйка парикмахерского, к примеру, салона… И является наследница, как правило, из глухого поселка. И… ну что ей надо?! После короткого упадка салон снова оживляется, причем клиентура остается во многом прежней… И — вал пациентов для психиатрической клиники. Несколько инфарктов, несколько немотивированных убийств, внезапный выигрыш в лотерею, какая-то маникюрщица, скажем, внезапно начинает петь и взлетает на вершину эстрадной славы… И тогда мы идем их брать. Как правило, слишком поздно. Ведьмачье гнездо уже расползлось, пустило щупальца; парикмахерши, они почему-то особенно…
Мавин осекся, будто не в состоянии подобрать слова.
— Вплетают клиенткам «жабьи волоски», — бесцветным голосом сообщила Федора. — Опять же, остриженные ногти, волосы… По заказу? Чьему? Кто закажет сумасшествие горничной из скромного мотеля, которая на один визит в шикарный парикмахерский салон копит деньги полгода? Зачем?..
Клавдий поднял брови:
— Но ведь маникюрша отчего-то запела?
— Маникюрша… — Федора раздраженно поморщилась. — Мы проверяли ее десять раз. Она — побочный продукт. Или чья-то злая шутка.
Мавин вздохнул:
— А ведь в Однице не так мало парикмахерских, патрон. И разного рода салонов, где рядом с невинной татуировкой сплошь и рядом рисуют на коже наивных клиентов клин-знак и насос-знак. И увеселительных заведений, где… — Мавин засопел. — Я уж молчу о тысячах гостиниц, ресторанов, массажных кабинетов, частных клиник, площадок для выгула собак…
Клавдий утопил окурок в громоздкой и безвкусной мраморной пепельнице:
— Мавин, я всегда думал, что ты знаешь округ, в котором работаешь. Более того — когда ты брался за эту работу, ты знал, на что идешь; теперь ты сообщаешь мне с обиженным лицом: огонь, оказывается, больно жжет, а оса кусает…
Мавин снова снял очки, открывая взору Клавдия болезненно-розовый след оправы на переносице:
— Тем не менее в Однице спокойно, патрон. Внешне, по крайней мере, спокойно; ради этого мы… ладно. Но эпидемия, к примеру, случилась в Рянке, а не…
— Не зарекайся.
Мавин встретился с Клавдием глазами — и вдруг побледнел так, что даже розовая полоска на переносице слилась с кожей:
— Что? У нас? В Однице? Что?!
— Мне надо сделать одно дело, — Клавдий задумчиво пересчитал сигареты, оставшиеся в пачке. — Я очень должен говорить с вашими смертницами. С теми десятью приговоренными, которые еще не казнены… Не надо так смотреть, Федора. Мне понадобится допросная и… И, возможно, я буду их пытать.
(Дюнка. Март)
Юлек не знал, что в самый день своего рождения Клаву довелось пережить новый шок.
Нехорошее предчувствие проклюнулось уже на автобусной остановке, где он по обыкновению соскочил с рейсовика, чтобы по безлюдной весенней тропе полчаса шагать до спортбазы. Никаких внешних причин тому не было — ни звука, кроме отдаленного вороньего кара, ни запаха, кроме обычного духа мокрой земли, ни постороннего следа на осевшем ноздреватом снегу — но Клав напрягся, и во рту моментально сделалось сухо.
Привычный путь он преодолел почти вдвое быстрее. У ворот спортбазы стоял микроавтобус — желтый, с цветной мигалкой. Клаву показалось, что ноги его по колено увязли в земле.
Сволочи!..
Он уже почти видел тесный хоровод, в центре которого корчится девичья фигурка в купальнике змеиного цвета. Он уже почти ощущал под стиснутыми кулаками теплую, окровавленную плоть ее палачей. И он всеми силами рванулся туда, вперед, где, один против многих, он все равно сумеет защитить…
Он не сделал и шага.
Вдох. Выдох. Медленно сосчитал до десяти и двинулся вперед спокойно и неторопливо, и на лице его никто, никакой наблюдатель не прочитал бы ничего, кроме удивленного пацанячьего любопытства.
Чугайстры не танцевали. Их было четверо, они расхаживали по берегу тронутого льдом залива, курили и перебрасывались деловитыми репликами; даже не успев прислушаться, Клав понял, что танца не было. У станцевавших, уморивших свою жертву чугайстров совсем другие лица. И движения, и походка.
А значит, Дюнка…
Клав почувствовал, как к бледным онемевшим щекам приливает горячая, шипучая кровь. Дюнка… есть. С ней ничего не случилось. Ее не поймали…
С днем рождения, Клав. Сегодня ты счастливец.
Его давно заметили. Он выждал еще — ровно столько времени, сколько потребовалось бы бойкому пареньку на преодоление естественной робости. Потом несмело шагнул вперед:
— Добрый день… Тут что-то случилось, а?
Снова эти взгляды… Клав думал, навсегда избавился от страха перед ними. Оказывается, он ошибался.
— Привет, — старший из группы был невысок и черняв, по-видимому, южанин. — Позволь узнать твое имя и что ты здесь делаешь?
