Он кричал так целую минуту, наверное. И не услышать его было никак нельзя: голос его гулким эхом отдавался от стен колодца. Однако за всё это время тень так и не пошевелилась. А потом купеческий сын вдруг всё уразумел – и застонал от разочарования.
Он понял, откуда взялась эта тень. И кто её отбрасывал.
Глава 9
Согбенная тень
1
Валерьян Эзопов потерял счёт времени уже давно. Он даже не мог сказать наверняка, в чём измерялось время с момента проведённого им колдовского обряда – в часах? в днях? В последнем, впрочем, он сомневался. Пусть даже собственные чувства и глумились над ним, говоря: только идиот мог бы решить, что не минуло ещё и суток с момента, как всё началось! Валерьян испытывал непреложное ощущение, что с тех пор, как он вернулся домой, неся с собой книгу в красной обложке, он устал душой сильнее, чем за всю предыдущую жизнь.
Да, Митрофан Кузьмич так и не воротился в дом на Губернской улице, на что Валерьян, собственно, и рассчитывал. Ради чего он и затевал свой комплот. И даже то, что так и не пришёл домой его, Валерьяна, двоюродный брат – Иван, тоже было хорошо. Не так, правда, как Валерьян планировал изначально – по-другому хорошо. Но такое изменение первоначальных планов оказалось Валерьяну на руку.
Мавра сказала ему: Иван оставил, убегая со двора, угольную надпись на двери пристройки для прислуги. Сообщил, куда именно он направляется. А Мавра, само собой, эту надпись затёрла. Так что, кроме неё самой, никто её не прочёл. Удачно было, что ключница знала грамоту! Иначе, чего доброго, ей взбрело бы в голову позвать кого-нибудь – прочесть написанное. Хоть бы сестрицу хозяина – Софью Кузьминичну. А та запросто могла бы поднять тревогу. И отправить людей на Духовской погост – что было бы уж совсем некстати. Ну, то есть некстати было бы до поры до времени. Пока не истечёт срок, в течение которого, по прикидкам Валерьяна, всему надлежало завершиться.
А так – лишь сам Валерьян и его верная сообщница Мавра знали о том, где обретается сейчас Иванушка-дурачок. Все остальные, кто был в доме, только удивлялись: куда хозяйский сынок подевался? Даже про голубей своих позабыл. Но удивлялись они не так чтобы очень сильно. Мавра говорила всем: наверняка Митрофан Кузьмич и Иван Митрофанович куда-то отправились вдвоём. И вскорости оба всенепременно возвернутся домой.
Так что вовсе не отсутствие дяди и двоюродного брата доводило Валерьяна Эзопова до полного душевного изнеможения. Нет, изводили его вещи совершенно иные.
Во-первых, конечно же, его терзало неведение. По прикидкам Валерьяна, хоть кто-то из здешнего прихода должен был бы уже увидеть, что произошло на погосте. Теперь-то время для этого пришло! А увидев, этот кто-то должен был бы прийти к мысли, что нужно сообщить обо всем церковному старосте, то есть Митрофану Кузьмичу. Конечно, идеально вышло бы, если бы сразу обнаружились бренные останки Митрофана Кузьмича. Может быть, даже вместе с останками его сынка-недоумка, Ивана. Тогда увидевшие это побежали бы к исправнику, а заодно – оповестили бы о страшных находках обитателей купеческого дома на Губернской улице. Однако ни одного такого вестника в алтыновский дом не нагрянуло.
И вот тут уже появлялось «во-вторых». Второй вещью, из-за которой Валерьян не находил себе места, было то, что ни одного обывателя он так и не увидел на всей Губернской улице – с того самого момента, как он пустил в ход своё заклятие устранения. Валерьян даже выбегал со двора – раза три или четыре. И всё смотрел: не покажется ли на улице хоть один прохожий? Но эта часть Живогорска обезлюдела, как гимназический двор во время вакаций. И Валерьян уже проклинал мысленно букиниста, который продал ему за бешеные деньги красный гримуар, но не дал себе труда объяснить: какова истинная сила слов, содержавшихся в нём? Так что теперь Валерьян понятия не имел, когда сойдёт на нет сила заклятия, сотворённого им? А главное – сойдёт ли она на нет вообще?
Валерьяна окатывало холодом всякий раз, как он дозволял себе об этом думать. И, уж конечно, не из-за того, что он стал бы скучать по обитателям Губернской улицы. Да пропади они хоть навеки, но только не сейчас. Ибо сейчас ему нужны были свидетели – на этом строился весь его комплот. Нужен был хоть кто-то, кто подтвердил бы: молодой человек, одетый, как обычно одевался на людях Иван Алтынов, шёл к Духовскому погосту перед самым исчезновением своего отца – купца первой гильдии и церковного старосты Митрофана Кузьмича.
2
Иванушка смутно помнил то время, когда погиб его дед. Ему самому тогда и пяти лет ещё не сравнялось. Однако общее ощущение, как дом наполняли слухи, тревожные перешёптывания и суетливые слёзы прислуги, до сих пор давило на его память непонятным ему самому грузом. И в голове его будто ниоткуда временами возникали фразы, произносившиеся по углам тёткой Софьей, приказчиками, кухарками, Маврой Игнатьевной и всеми, кто тогда в доме был: «Нашли под окнами…», «Имел свидание…», «Седина в бороду – бес в ребро…» И произносимое совсем уж втайне: «Подозревают, что наложил на себя руки…»
Но маленького Иванушку все эти фразы тогда ничуть не напугали. Он даже и смысла-то их, по правде говоря, не уловил. А вот что напугало его до такой степени, что он просыпался потом по ночам с криком и в слезах, было случайно им услышанное: «Сломал себе спину батюшка ваш – да будто закостенел. Так и не сумели его выпрямить. Придётся в таком виде его отпевать…»
Сказано это явно было либо Митрофану Кузьмичу, либо его сестрице Софье. И говоривший – возможно, приходской священник – уж точно понятия не имел, что его слова услыхал ещё и малолетний внук погибшего купца. А потому не мог предположить, что этот образ: скрюченный дед, которого тащат прямо на руках в церковь, будет потом преследовать Иванушку во снах много лет кряду.
Однако не бывает худа без добра. И, сидя в промозглом колодце, с человеческой бедренной костью в руках, Иван Алтынов возблагодарил судьбу за то, что услышал когда-то рассказ о скрюченной спине покойного деда Кузьмы Петровича. Иначе в жизни не решился бы Иванушка на то, что сотворил теперь.
Что было сил он застучал костью по боковине колодца и прокричал:
– Дедуля, помоги мне! Это я, Ванятка! Я не могу отсюда выбраться!
На последнем слове сорванное горло его подвело, и он дал петуха, как бывало несколько лет назад, когда Иванушкин голос ломался. И этот тоненький вскрик прозвучал совсем уж по-детски. Возможно, именно это и сыграло решающую роль. Или, быть может, то, что купеческий сын вспомнил то имя, которым называл его дед: Ванятка. Да ещё и прибавлял обычно со смешком: Ванятка на белой лошадке. Эту лошадку-качалку, которая стала Иванушкиной любимой игрушкой, дед ему и подарил. И теперь согбенная тень у края колодца зашевелилась – подалась вперёд. А затем Иван Алтынов увидел лицо.
Смутно увидел, по счастью. Подступавшие сумерки милосердно его затемняли. Но и той картины, которая ему открылась, Иванушке хватило, чтобы он выронил свою костяную дубину. А его горло будто самой собой издало сдавленное оханье. Да, он знал, что Кузьму Петровича положили в гранитный саркофаг с согнутой спиной. Но почему глаз-то у него оказался только один?! И отчего лицо дедово сделалось тёмно-коричневым, словно у какого-нибудь эфиопа?
Впрочем, все эти мысли пронеслись у Иванушки в голове в одну секунду. И он даже не успел испугаться. Да что там: после событий сегодняшнего дня у него и сил-то не осталось на то, чтобы пугаться. А в следующую секунду его дед отпрянул от колодца, так что согбенная тень пропала из глаз. И место одноглазого купца занял Эрик Рыжий, у которого оба глаза были в целости и горели зеленоватым огнём. Котофей издал короткое мяуканье, но в звуке этом не было ни страха, ни угрозы. И странное дело: на Иванушкиного деда присутствие кота не подействовало никак. Если Эрик и был для кого-то стражем загробного мира, то явно не для него.
