О том, что бежит он с пустыми руками – оставив чугунную пику у порога склепа, – Иван Алтынов вспомнил только тогда, когда очутился на месте своей предыдущей битвы. И увидел шестик с белой тряпицей, торчавший из головы поверженного мертвеца. Иванушка подскочил к нему и снова попытался выдернуть своё оружие. Но опять без всякого результата.
Тут девичий крик, смолкший было на пару мгновений, вновь повторился. И теперь в нём сквозило беспредельное отчаяние, как ни странно, перемешанное с гневом.
Иванушка выпустил махалку, решив: он побежит как есть – безоружным. А там будь что будет. Но тут рядом с его боком возникла коричневая и многократно изломанная длань.
– Дедуля? – изумился Иван Алтынов. – Как же ты сумел так быстро меня нагнать?
Дед ему не ответил. Он вообще не произнёс ни слова с тех пор, как Иванушка увидел его восставшим из мёртвых. Вместо этого он цепко ухватился за шестик с тряпицей и без всяких усилий высвободил его.
Глава 10
Самозванка
1
Иванушка увидел две вытянутые тени, которые выглядели бесконечно длинными – чуть ли не как железнодорожные рельсы. Одна была от его шестика-махалки, а другая – от руки его деда Кузьмы Петровича. Дедова рука, впрочем, почти сразу и укоротилась, издав ещё несколько сухих щелчков. А высвобожденную палку одноглазый купец положил наземь – к ногам своего внука. Явно намекал: тому нужно это оружие взять, да поскорее.
Иван Алтынов схватил палку с изгвазданной тряпицей на конце, и снова длиннейшая тень рассекла землю на погосте. Странное дело: столь же длинные тени купеческий сын мог видеть, когда проходил через кладбищенские ворота. То есть по всему выходило: солнце уже тогда опустилось почти что к самому горизонту. Но с тех пор минуло не менее часа – а оно так и не закатилось. Разве возможно было такое? Даже скромный домашний учитель сумел донести до Иванушки простую мысль: замедлить или ускорить движение солнца невозможно. Равно как повлиять на ход времени вообще: сделать день – ночью или зиму – летом.
– Может быть, – прошептал Иванушка едва слышно, – мне всё это просто мнится? Я упал в колодец и вот-вот утону. А в предсмертном бреду мне видится дед. И слышатся крики Зины. И чудится заходящее солнце. Только на самом деле ничего этого нет…
И, словно отвечая его мыслям, девичьи крики, доносившиеся со стороны ворот, и вправду смолкли.
Ни о чём больше не думая, Иванушка сорвался с места и снова пустился бежать со всех ног, молясь, чтобы ему не опоздать. Он даже не оглянулся посмотреть, следует ли за ним дед и не отстал ли Эрик.
Однако, пока купеческий сын мчался к воротам, неотвязная мысль преследовала его: а ну, как там была не Зина? Ведь он же велел поповской дочке звать на помощь исправника и всю уездную полицию. Но, будь с нею вместе городовые, разве стала бы она так вопить? Разве не пришли бы они к ней на помощь?
А если кричала не Зина, то кто это был тогда?
И, едва ему пришла эта мысль, как впереди него замаячила женская фигура – в лазоревом платье. Выглядела она как-то нелепо, неправильно – чего-то в ней явно не хватало. Иванушка вспомнил: на Зине было белое платье, когда он видел её в последний раз. Но она ведь могла и переодеться. И в её гардеробе вполне могло найтись платье лазоревого цвета.
«Вот только, – подумал Иванушка, – я никогда её в таком платье не видел».
И он так стиснул шестик с тряпицей, возвращённый ему дедом, что даже костяшки пальцев побелели.
2
Зина считала: то, как её двойница проглотила куклу, было самым кошмарным зрелищем из всех, что ей доводилось видеть за все семнадцать лет её жизни. Но поповская дочка ошибалась. И очень скоро это уразумела.
Однорукая тварь в лазоревом платье облизнула губы ещё раз. А потом – наглость какая! – высунула язык, явно дразня Зину. Поразительное дело: язык этот выглядел точь-в-точь как у живого человека. Был розовым, влажным и слегка подрагивал по краям. Зину это зрелище до такой степени изумило, что она застыла с раскрытым ртом и даже кричать забыла.
Но тут лазоревая перестала показывать ей язык – вместо этого простёрла к Зине свою единственную руку: левую. И рука эта прямо на глазах поповской дочки начала претерпевать изменения. Поначалу безжизненная, иссохшая, цвета старой говяжьей кости – рука твари в лазоревом стала вдруг розоветь и наливаться жизненными соками. Сперва оживание затронуло кончики пальцев жуткой твари. Потом охватило полностью всю кисть её левой руки. Затем поползло от ладони дальше: к локтю.
И Зина, которая так и лежала на грунтовой дороге, вытянув перед собой руки, перевела взгляд на свою собственную левую ладонь, которую у неё странно закололо. Причём и с тыльной стороны тоже: там, где кожа содрана не была. Затрепетав, Зина подумала: сейчас оледенение охватит и вторую её руку! Однако никакое это оказалось не оледенение. Ничуть не бывало! Зина увидела: её левая рука начала темнеть и усыхать – от кончиков пальцев к локтю. Именно так, как оживала рука её двойницы!
Вот тут-то Зина и закричала снова. Причём в крике её было поровну и отчаяния, и ярости. Эта тварь – она отбирала у неё человеческую, живую сущность! И подменяла её своей сущностью умирашки – умертвия, как говаривали в прежние времена. А ведь она сама, Зина Тихомирова, эту тварь и создала, когда затеяла игру с куклами своей бабки Агриппины!
Жгучая ярость помогла поповской дочке наконец-то подняться на ноги. Хотя делать ей это пришлось, не помогая себе руками – теперь и левая рука стала для неё как не своя. Однако, продолжая вопить, Зина сперва встала на колени, а потом – в полный рост. И пошагала к воротам. К своей однорукой ухмыляющейся двойнице.
Но, когда поповская дочка подошла вплотную к чугунным прутьям, её ждало самое страшное открытие. Она разглядела, что происходит с лицом лазоревой: из серого и мёртвого оно тоже становилось теперь живым. Ожившая кожа поднималась от подбородка твари к её рту и щекам, которые уже не были впалыми и жёлтыми – на них начинал проступать румянец.
И Зина – пока её слушалось остальное, кроме рук, тело – толкнула плечом створки ворот, стянутые цепью. Между ними образовался просвет, и поповская дочка немедленно в него протиснулась. Да, подумала она, живые сюда через ворота не входят. Вот только была ли она теперь живой? И кто из них – она сама или лазоревая – был живее?
Однако додумать эту мысль Зина не успела, потому как внезапно ослепла: перед глазами у неё стало белым-бело. А затем всё как-то закрутилось, замельтешило, пошло крохотными белыми пятнышками. Так что девушка перестала видеть свою двойницу в лазоревом платье. И это было громадным облегчением. Поповская дочка бросила кричать – перевела дух. Что толку было заходиться криком, если она уже не могла видеть, происходит ли и дальше её собственное преображение в умертвие. И продолжает ли лазоревая становиться ею самой?
Но затем благодатная слепота начала Зину покидать. Да и не слепота её поразила! Просто вдобавок ко всем немыслимым событиям того дня произошло кое-что ещё.
Бесчисленные хлопья снега носились в воздухе, подобно рою крохотных мотыльков, случайно оказавшихся в запертой комнате и с бесполезным упорством рвущихся на свободу. Эта белая мошкара облепила Зинино лицо, из-за чего и возникла её мнимая слепота. Но снег быстро таял на её лице. Как видно, оно всё ещё сохраняло живое тепло – не превратилось до конца в жуткий лик умирашки. Так что поповская дочка очень скоро снова начала различать предметы вокруг.
Белые снежные тучи разбивались о две фигуры рядом с воротами: её собственную и лазоревой самозванки. Казалось, они обе только и сопротивлялись натиску взбесившейся стихии. Всё же остальное: надгробия с оградками, деревья, чугунные прутья ворот – мгновенно сдалось. И, покрывшись белыми снежными гроздьями, стало неосязаемым и призрачным в этой вдруг разыгравшейся августовской метели.
