Когда я закончил, он помолчал секунду.
— Немецкий знаешь, — сказал он. Не вопрос.
— Знаю.
— Хорошо?
— Достаточно.
— Что значит достаточно?
— Читаю, говорю, понимаю на слух. Акцент минимальный.
Он смотрел на меня.
— Откуда?
— Герман Карлович, — сказал я. — Учитель в деревне. Три года занимались.
Серебров кивнул — так, как кивают люди, которые записали что-то для себя, но ещё не решили, верить или нет.
— Мины ставил, — сказал он.
— Ставил.
— Tellermine 35.
— Они.
— Где научился?
— Читал устройство в технической книжке. Немецкой.
— В немецкой технической книжке, — повторил он.
— Трофейной, — уточнил я.
Он смотрел на меня ещё секунду. Потом опустил взгляд в блокнот.
— Хорошо, — сказал он. — Пока достаточно.
Я встал.
— Ларин, — сказал он, когда я уже отходил.
— Да.
— Ты правильно снял часовых у поста. Двое, синхронно, без шума. Это не из книжки.
— Дед охотник, — сказал я.
— Дед охотник, — повторил он тихо, и в голосе было что-то — не ирония, а что-то другое. Как будто он произнёс цитату, смысл которой ему уже известен.
Я ушёл.
Зуев перехватил меня у ручья.
— Серебров тебя спрашивал? — спросил он.
— Спрашивал.
— О чём?
— О разведке. О немецком. О минах.
Зуев помолчал.
— Он записывал?
— Записывал.
— Это хорошо или плохо?
Я думал секунду.
— Зависит от того, что он напишет.
Зуев смотрел на меня.
— Ларин. Серебров — умный человек. Он три недели ходил по немецким тылам один. Один — понимаешь? Без группы, без легенды, просто смотрел и запоминал. Такие люди видят то, что другие не видят.
— Знаю, — сказал я.
— Он видит тебя.
— Вижу, что видит.
— И?
— И ничего, — сказал я. — Работаю как работаю.
Зуев смотрел на меня — с тем выражением, которое я уже умел читать: он хотел сказать что-то ещё, но решил не говорить. Это тоже было его качество — он умел останавливаться.
— Ладно, — сказал он. — Иди.
После разговора с Сереброевым Рудаков принял решение о выходе.
Не сразу — он думал до вечера, потом вызвал Воронова, они говорили долго, потом позвал меня и Капустина.
— Выходим завтра ночью, — сказал он. — Маршрут — через северный проход, тот что ты открыл. Авангард — твоё отделение, Ларин.
— Принято.
— Серебров идёт с нами.
Я посмотрел на Сереброва. Тот сидел в стороне, смотрел на карту.
— Он знает маршрут? — спросил я.
— Знает лучше нас, — сказал Рудаков. — Он три недели по этим местам ходил. Но авангард — твой. Серебров — советник.
Советник из разведотдела фронта. Это меняло расстановку — не плохо и не хорошо, просто меняло.
— Хорошо, — сказал я.
— Вопросы?
— Один. Сколько у нас времени до рассвета после выхода?
— Четыре часа, — сказал Воронов, не поднимая взгляда от карты.
— Мало, — сказал я. — Нужно выйти раньше. Не ночью, а в сумерках — чтобы успеть пройти открытый участок до темноты.
— В сумерках нас увидят, — сказал Рудаков.
— В сумерках пятьдесят метров видимости, — сказал я. — Если идём рассредоточенно — не увидят. А открытый участок в темноте — это три часа вместо одного, и половина людей собьётся с маршрута.
Рудаков смотрел на меня. Потом на Воронова.
— Воронов?
— Логично, — сказал Воронов.
— Выходим в сумерках, — решил Рудаков. — Семь вечера. Готовность с шести.
День перед выходом я потратил на подготовку.
Собрал своё отделение, объяснил маршрут — на пальцах, без карты, карта только у меня. Каждый должен знать: если потерял группу — стой, жди, не двигайся. Лучше отстать и дождаться, чем пойти не туда.
Петров Коля слушал внимательно — он всегда слушал внимательно. Огурцов слушал с видом человека, который всё это уже знает, но не перебивает из вежливости. Харченко не слушал — смазывал пулемёт, это было важнее.
Потом я пошёл к Сереброву.
Он сидел один, читал что-то — маленькая книжка, не блокнот. Я подошёл, сел рядом без приглашения.
— Серебров.
Он поднял взгляд.
— Слушаю.
— Вы знаете этот лес, — сказал я. — Я знаю маршрут через северный проход. Нам нужно сверить то и другое.
Он смотрел на меня секунду.
— Согласен, — сказал он.
Мы сверяли час. Серебров знал местность хорошо — лучше, чем я ожидал. Он ходил здесь без карты, по памяти, и память у него была точная: где болото, где немецкий пост, где можно пройти, где нельзя. Я слушал и корректировал свои записи.
Один раз он поправил меня — там, где я думал, что проход открытый, по его данным стоял немецкий пикет. Временный, может снятый уже, но стоял.
— Когда видел? — спросил я.
— Четыре дня назад.
— Могли уйти.
— Могли, — согласился он. — Но лучше обойти.
— Обойдём, — согласился я. — Сколько добавит?
— Полчаса.
— Нормально.
Он смотрел на меня — всё с тем же внимательным взглядом, который я уже начинал воспринимать как рабочий фон.
— Ларин, — сказал он.
— Да.
— Ты не спрашиваешь, что там — за лесом.
— Вы скажете, если нужно знать, — сказал я.
Он думал секунду.
— Там наши части, — сказал он. — Разрозненные, но держатся. Штаб армии — в Дорогобуже, насколько я знаю. Может, уже нет — три недели прошло. Но что-то там есть.
— Дорогобуж, — сказал я. Это было восточнее Смоленска — значит, немцы ещё не дошли туда. Пока.
— Пока, — подтвердил Серебров, как будто прочитал мою мысль. — Немцы идут быстро.
— Знаю.
— Но под Ельней они встали, — сказал он. — Наши держат. Уже три недели.
Ельня. Я знал про Ельню — первое советское контрнаступление, август-сентябрь сорок первого. Жуков. Это было важно — не стратегически, но психологически: впервые немцы не шли вперёд.
— Хорошо, — сказал я.
— Ты знаешь про Ельню? — спросил Серебров.
— Слышал краем, — сказал я.
— Откуда? Мы в лесу.
— Пленные говорили, — сказал я. — Тот, что из Гамбурга. Штайнер. Он упоминал, что на каком-то участке застряли.
Серебров смотрел на меня.
— Ты и это из пленного вытащил.
— Они говорят охотнее, чем кажется, — сказал я. — Если спрашивать правильно.
— Как правильно?
— Не про военные секреты, — сказал я. — Про жизнь. Про семью, про еду, про то, устали ли. Они отвечают, расслабляются — и в ответах всплывает то, что нужно.
Серебров смотрел на меня долго.
— Ты этому где учился? — спросил он.
— Читал, — сказал я.
— Что читал?
— Разное.
— Ларин, — сказал он. И голос у него стал чуть другим — не жёстче, но плотнее. — Я двадцать лет в разведке. Я видел разных людей. Дилетантов, самородков, профессионалов. Ты — не дилетант и не самородок.
Я молчал.
— Я не прошу объяснений, — сказал он. — Я просто говорю то, что вижу. — Пауза. — И ещё говорю вот что: люди, которые не объясняют себя, в нашей системе живут тяжело.
— Знаю, — сказал я.
— И?
— И работаю, — сказал я. — Других вариантов нет.
Он смотрел ещё секунду. Потом кивнул — один раз, коротко.
— Хорошо, — сказал он. — Завтра в сумерках.
Выход прошёл чисто.
Не идеально — несколько человек потеряли темп на болотном участке, один боец споткнулся и упал с шумом, от которого я внутренне сжался. Но немецкий пикет, о котором говорил Серебров, действительно ушёл — место было пустым. Повезло или ушли сами — неважно.
Открытый участок прошли в сумерках — так, как я и планировал. Рассредоточенно, с интервалом, пригнувшись. Триста пятьдесят метров открытого поля — восемь минут. Потом лес.
В лесу стало проще.
Шли четыре часа. Серебров шёл рядом со мной — молча, без лишних слов, только иногда указывал жестом: туда, обходи. Я слушал. Его знание местности дополняло моё — вместе мы вели колонну точнее, чем мог бы каждый из нас отдельно.
На рассвете вышли к деревне.
Маленькая — хат десять, огороды, колодец. Но над одной из хат — красный флаг. Небольшой, выцветший, привязан к шесту. Чей-то жест — не официальный, просто чей-то.
