Шоссе жило.
Колонны шли в обе стороны — на восток и на запад, почти без перерывов. Грузовики, бронетранспортёры, мотоциклы. Один раз прошли танки — пять штук, PzKpfw III, шли на восток, к фронту.
Я лежал на опушке и считал.
Огурцов лежал рядом.
— Переходим? — спросил он тихо.
— Будем переходить — нужно ждать окна, — сказал я. — Но сначала смотрю.
— На что?
— На ритм.
Огурцов помолчал, потом тоже начал смотреть — я видел, как он считает, запоминает интервалы. Хороший боец. Учится сам, без объяснений.
Ритм у немецкой колонны был следующий: крупная группа машин, потом пауза от трёх до семи минут, потом снова группа. Паузы — когда части колонны разделяются на перекрёстке в двух километрах западнее. Семь минут — достаточно, чтобы перевести четыреста с лишним человек.
Едва.
Я вернулся к Рудакову.
— Пауза семь минут между группами, — сказал я. — Перейти можно, но нужно идти быстро и без разговоров. Интервал между бойцами — минимальный, плотно, почти колонной. Иначе не успеем.
— Семь минут на четыреста человек, — сказал Рудаков.
— Четыреста семьдесят два, — поправил Воронов.
— Не успеем, — сказал Рудаков.
— Успеем, если идти быстро. — Я прикинул: четыре секунды на человека при плотном прохождении, двадцать метров ширины дороги. — Нужно разбить на группы по пятьдесят, каждая группа перебегает в своё окно. Девять групп, девять окон.
— Девять окон — это минимум сорок минут на переправу, — сказал Воронов.
— Сорок пять, — согласился я. — Но без потерь.
Рудаков думал. Я видел, как он взвешивает — скорость против безопасности. Это была его стандартная дилемма, и обычно он выбирал скорость.
Сейчас — выбрал иначе.
— Девять групп, — сказал он. — Командуй.
Переправились за сорок восемь минут.
Нервно — в середине процесса между двумя окнами появился немецкий мотоцикл-одиночка, незапланированный. Я остановил четвёртую группу жестом — залечь. Мотоцикл прошёл в тридцати метрах от края леса, водитель смотрел на дорогу.
Пятая группа — тоже стоп: прошла большая колонна, длиннее обычного. Ждали одиннадцать минут.
Потом — пошли.
Последней перебежала девятая группа — Харченко с пулемётом и ещё семеро. Харченко бежал неожиданно быстро для человека с его комплекцией и с пулемётом на плече. На той стороне упал в траву, перевернулся на спину, посмотрел на небо.
— Нормально, — сказал он.
— Нормально, — согласился я.
Потерь не было.
На третий день мы нашли немецкий склад.
Не искали — просто вышли к нему. Небольшой, лесной, замаскированный под стог сена. Настоящий стог рядом, и рядом — аккуратно сложенные ящики под брезентом, часовой один, скучающий.
Я остановил колонну, взял Огурцова и Сереброва. Серебров сам вызвался — посмотрел в сторону склада и сказал: «Пойду с тобой.»
Я не возражал.
Часовой — молодой, курил, смотрел в лес. Мы обошли сзади — Серебров работал неожиданно тихо для человека, который не представлялся как оперативник. Огурцов прикрыл.
Склад вскрыли. Ящики: артиллерийские снаряды, не наш калибр — бесполезно. Ящик с медикаментами — нужно. Два ящика с продовольствием — паёк, галеты, консервы. И в самом конце, под брезентом отдельно — четыре ящика патронов. Калибр 7,62 — наш.
Я смотрел на эти четыре ящика и думал: кто-то потерял трофеи и не успел вывезти. Наша удача.
— Берём всё, что можем унести, — сказал я.
— Снаряды?
— Оставляем — тяжело и бесполезно. Медикаменты, еда, патроны — всё.
Несли на руках, на плечах. Рудаков прислал ещё людей — общими усилиями вынесли всё за двадцать минут.
Серебров шёл рядом со мной, нёс ящик с медикаментами.
— Ты везучий, — сказал он.
— Наблюдательный, — поправил я. — Склад был виден с маршрута. Просто надо смотреть.
— Большинство не смотрят.
— Большинство устали, — сказал я. — Усталость сужает внимание.
— Ты не устал?
— Устал, — сказал я. — Но смотрю.
Он кивнул.
К Ярцево мы вышли на пятый день.
Город встретил нас дымом — не тем чёрным густым дымом, который бывает когда всё кончено, а серым, рваным, который бывает когда ещё идут бои. Живой дым.
Штаб сто двадцать девятой дивизии нашли в подвале разбитой школы — три комнаты, карты на стенах, офицеры с измученными лицами. Рудаков зашёл к комдиву, Воронов за ним. Остальные ждали на улице.
Серебров куда-то исчез — просто не было его рядом, и я не стал искать.
Мы с Огурцовым сели на обломки стены, ждали.
— Ярцево, — сказал Огурцов.
— Ярцево, — согласился я.
— Хорошее название.
— Почему хорошее?
— Не знаю. Просто — хорошее. Звучит.
Я посмотрел на него. Круглое лицо, три недели щетины — бриться ему было нечем, и это его явно беспокоило больше, чем положение на фронте. Хороший человек. Простой в хорошем смысле — не примитивный, а без лишнего. Без лишних страхов, лишних мыслей, лишних слов.
— Семён, — сказал я.
— М?
— Ты думаешь о доме?
Он смотрел на разбитую стену напротив.
— Думаю, — сказал он. — Иногда. Мать там, сестра. Корова Маруська.
— Корова живая, наверное.
— Наверное, — сказал он. — Немцы туда ещё не дошли — мы из Воронежа, далеко. — Он помолчал. — А ты думаешь о доме?
Я думал секунду.
— Думаю, — сказал я.
— О чём думаешь?
— О том, что дом — это не место, — сказал я. — Это когда есть смысл там, где ты.
Огурцов смотрел на меня.
— Умно, — сказал он. — Но непонятно.
— Потом поймёшь, — сказал я.
— После войны?
— После.
Он кивнул.
— Хорошо, — сказал он. — Значит, доживём.
Рудаков вышел через час.
Лицо у него было такое, каким бывает, когда приказ получен, понят и уже не нравится, но делать нечего.
— Задача, — сказал он, собрав командиров у стены. — Нам выделяют участок на северо-западном фланге. Река Вопь, переправа у деревни Холм. Немцы пытаются форсировать третий день — держим, но с трудом. Нам — усилить.
— Сколько там? — спросил Капустин.
— Было два батальона. Сейчас — меньше.
— Артиллерия?
— Одна батарея, три орудия. Два ствола в строю.
— Авиация?
— Нет.
Короткое молчание.
— Когда выдвигаемся? — спросил я.
Рудаков посмотрел на меня — я был младшим по звонию в этом кругу, но уже перестал стесняться задавать вопросы. И он перестал удивляться.
— Сегодня к вечеру нужно быть на месте.
— Хорошо, — сказал я. — Мне нужно сначала посмотреть.
— Что посмотреть?
— Дорогу к переправе. Немецкие позиции на западном берегу — хотя бы приблизительно. И слабые места в нашей обороне — если есть.
— Есть, — сказал Рудаков. — Поэтому нас и зовут.
— Тогда — час на разведку, потом выдвижение.
Рудаков смотрел на меня. Потом кивнул.
— Час. Возьми кого хочешь.
Я взял Огурцова и Петрова. Три человека — быстро, незаметно, достаточно.
Река Вопь здесь была неширокая — метров тридцать, берег высокий с нашей стороны, низкий с немецкой. Это было в нашу пользу. Переправа — деревянный мост, наполовину разбитый, середина провалена. Немцы пытались идти вброд — я видел следы: вмятины на глине западного берега, брошенные понтоны.
Позиции на нашем берегу — окопы, пулемётные гнёзда. Я прошёл вдоль, смотрел. Слабое место было очевидно: северный фланг, метров двести от переправы, там берег понижался и деревья подходили близко к воде. Немцы могли форсировать там скрытно.
Почему не форсировали ещё — непонятно. Может, не заметили. Может, берегли силы.
Я запомнил и пошёл обратно.
Рудакову доложил коротко. Он слушал, смотрел на карту.
— Северный фланг, — повторил он.
— Там нужен пулемёт и минимум отделение, — сказал я. — Постоянно, не по ротации.
— У меня там двое, — сказал он.
— Нужно больше.
— Ларин, у меня на всей линии — люди в обрез.
— Знаю, — сказал я. — Но если немцы форсируют там — фланг открыт, и тогда на всей линии не хватит людей вообще.
