Рудаков смотрел на карту.
— Поставлю отделение, — сказал он наконец. — Твоё.
Я кивнул.
— И пулемёт Харченко туда, — добавил я.
— Харченко туда, — согласился Рудаков. — Всё?
— Почти, — сказал я. — Ещё одно. На дороге от Ярцево к переправе — немцы могут попробовать отрезать подкрепление, если узнают, что мы пришли. Нужна засада на дороге.
— Засада где?
— Там, — я показал на карте. — Поворот, лесной массив с двух сторон. Если они пустят разведку по дороге — накрываем там, не пускаем к городу.
Рудаков смотрел на карту долго.
— Кто пойдёт?
— Я, — сказал я.
— Ты только что поставил себя на северный фланг.
— Сначала — засада, — сказал я. — Если немцы не сунутся к вечеру — возвращаюсь на фланг. Если сунутся — там и буду.
— А если сунутся и на фланг одновременно?
— Тогда Огурцов за старшего на фланге, — сказал я. — Он справится.
Рудаков смотрел на меня.
— Ларин, — сказал он.
— Да.
— Ты ефрейтор.
— Так точно.
— Командуешь как полковник.
Я промолчал.
— Это не жалоба, — сказал он. — Просто наблюдение. — Он снова посмотрел на карту. — Бери людей, организуй засаду. Пять человек — больше не дам.
— Хватит, — сказал я.
Засаду я поставил на повороте, как планировал.
Пять человек: я, Деревянко, Фомин и двое от Рудакова — Мельник и Тищенко, которых я уже знал по ночному налёту. Надёжные.
Ждали два часа.
Немцы пришли в начале четвёртого — небольшая разведгруппа: мотоцикл с коляской и два грузовика с пехотой. Человек двадцать, не больше. Шли уверенно, без боковых дозоров — видимо, считали дорогу безопасной.
Я ждал, пока головной мотоцикл войдёт в поворот.
— Огонь, — сказал я.
Первые три секунды — по мотоциклу и по кабинам грузовиков. Мотоцикл встал поперёк дороги. Первый грузовик ударил в него, закрыл проезд. Второй затормозил — и оказался в секторе Деревянко.
Из кузовов посыпала пехота.
Немцев было больше, чем казалось — я не успел точно сосчитать, двадцать пять, может тридцать. Они рассыпались быстро, профессионально, начали охватывать нас с флангов. Хорошие солдаты.
— Уходим, — сказал я.
— Уже? — спросил Фомин.
— Уже, — сказал я. — Мы сделали своё.
Мы сделали главное — перекрыли дорогу. Головной мотоцикл поперёк, первый грузовик в него — проезда нет, немцы вынуждены разворачиваться или расчищать. Это время. Нам нужно было время, не их уничтожение.
Ушли в лес — быстро, по заранее намеченному пути. Немцы стреляли в спину, но в лесу и в темноте — мимо.
Фомин получил осколок в плечо — не осколок даже, рикошет от дерева. Неглубоко, но кровило. Я замотал на ходу, не останавливаясь.
— Терпишь? — спросил я.
— Терплю, — сказал он. — Больно.
— Потерпи ещё.
— Сколько?
— До переправы.
Он терпел.
На северный фланг мы вышли, когда уже темнело.
Огурцов встретил нас — стоял у края окопа, смотрел на реку.
— Тихо? — спросил я.
— Тихо, — сказал он. — Пока. Харченко говорит — видел движение на том берегу. Час назад.
— Готовятся, — сказал я.
— К чему?
— К ночной переправе, — сказал я. — Ночью попробуют.
— Откуда знаешь?
— Логика, — сказал я. — Днём мы их видим. Ночью — нет. Если я командовал бы той стороной — попробовал бы ночью.
Огурцов смотрел на реку.
— Ладно, — сказал он. — Что делаем?
— Ждём, — сказал я. — Не спим. Харченко — глаза на воду. Остальные — по секторам. Если полезут — сначала дать зайти в воду, потом открывать огонь. В воде они медленные.
— Жестоко, — сказал Огурцов.
— Война, — сказал я.
— Война, — повторил он. — Да.
Они попробовали в три ночи.
Тихо — почти не слышно было. Я почувствовал раньше, чем услышал: какое-то изменение в звуке реки, плеск другой ритм. Поднял руку — все замерли.
Потом увидел: тёмные силуэты на воде, метров пятнадцать от нашего берега. Человек восемь, может десять.
Я ждал.
Десять метров.
— Харченко, — сказал я.
Харченко открыл огонь.
Бой был короткий — минуты три, не больше. Те, кто успел добраться до берега — двое, трое — были встречены в упор. Остальные ушли обратно или остались в воде.
Потом тишина.
Петров Коля стоял рядом, смотрел на реку.
— Отбили, — сказал он.
— Отбили, — согласился я.
— Это и есть война? — спросил он тихо. — Вот так — стоишь, ждёшь, стреляешь?
— Иногда, — сказал я. — Большую часть времени — именно так.
— Я думал, будет по-другому.
— Как?
— Не знаю. — Он помолчал. — Понятнее, что ли.
— С опытом становится понятнее, — сказал я.
— Когда?
— Постепенно.
Он кивнул. Смотрел на воду.
Я смотрел тоже. Река тихо шла мимо — ей было всё равно, что здесь только что было. Она шла туда же, куда шла до войны, и будет идти после.
— Ларин, — сказал вдруг Огурцов.
— Да.
— Рудаков написал что-то сегодня. Я видел — отдал посыльному в штаб.
— И?
— И там твоя фамилия была на конверте. Снаружи — «для включения в реляцию по Ларину С. И.»
Я посмотрел на него.
— Видел чётко?
— Чётко, — сказал Огурцов. — Буквы крупные.
Реляция. Это уже серьёзнее рапорта. Рапорт — наблюдение, реляция — основание для награды или звания. Рудаков писал реляцию — третий человек после Капустина и Сереброва.
Три документа. Три человека, которые написали про меня наверх.
Я не просил об этом ни одного из них.
— Ладно, — сказал я.
— Ладно? — переспросил Огурцов. — Это всё?
— А что ещё?
— Не знаю, — сказал он. — Я бы, наверное, обрадовался.
— Я обрадовался, — сказал я. — Просто тихо.
Огурцов смотрел на меня секунду.
— Странный ты, — сказал он.
— Ты уже говорил.
— И ещё скажу, — пообещал он. — Пока война не кончится.
— До победы, значит, — сказал я.
— До победы, — согласился он серьёзно.
Мы стояли у реки, смотрели на тёмную воду, и где-то на западном берегу было тихо — немцы отошли, зализывали раны, думали о следующей попытке.
Сделают ещё попытку. Может, завтра, может, послезавтра. Это была их работа — давить, искать слабые места, пробивать.
А наша работа — держать.
Я смотрел на реку и думал: месяц назад я проснулся в теплушке у Бреста. Сегодня стою на берегу реки Вопь и держу фланг. Между этим — двести километров лесом, несколько засад, пленные, мины, гать, ночной налёт, переправа через шоссе под немецкими колоннами.
И три документа, которые пошли наверх.
Рапорт Капустина. Рапорт Сереброва. Реляция Рудакова.
Где-то там, в штабах, которые я не видел и, возможно, никогда не увижу, эти бумаги лежали на столах и ждали, пока кто-нибудь их прочитает.
Или не ждали — терялись, сгорали, тонули в общем потоке войны, в котором тысячи таких бумаг.
Не моё дело.
Моё дело — вот эта река, вот этот берег, вот эти люди рядом.
Я посмотрел на Петрова Колю. Он стоял прямо, держал трёхлинейку правильно — так, как я показал ещё в первые дни.
Восемнадцать лет. Больше трёх боёв уже.
Научился.
Глава 14
Рудаков появился на нашем фланге утром.
Пришёл пешком, один, без посыльного — просто шёл вдоль линии обороны и смотрел. Я видел его издали: невысокий, быстрый, руки за спиной, голова чуть вперёд — так ходят люди, которые думают на ходу. Остановился у каждого пулемётного гнезда, поговорил с бойцами, посмотрел на реку.
Ко мне подошёл последним.
— Ночью отбили, — сказал он.
— Отбили.
— Харченко доложил — человек восемь в воде.
— Примерно, — согласился я. — Точнее в темноте не считал.
— Не надо точнее. — Он смотрел на реку. — Они ещё попробуют.
— Попробуют сегодня ночью или подождут, — сказал я. — Зависит от того, насколько им нужен этот участок.
— Насколько нужен?
— Если форсируют здесь — выходят в тыл к переправе, — сказал я. — Переправа в их руках — весь западный фланг рассыпается. Значит, нужен.
