В другое время я и близко бы не подошёл к несчастной и, в общем-то, далёкой от моего круга женщине, находящейся в таком кошмарном состоянии. К матери, совершившей типичнейшую родительскую ошибку: она вообразила, что знает о единственном сыне всё… По крайней мере, всё необходимое для должного контроля и воспитания. И об этой ошибке сейчас ни в коем случае не стоит упоминать. Нет уж, при других раскладах я, услышав о случившемся, поинтересовался бы у рассказчика парой подробностей о ЧП, а спустя некоторое время, при удобном случае, выразил бы своё сочувствие лично.
А сейчас – очень непросто говорить.
Но я, и сам уже заряженный до предела, и от этого злой, как собака, продолжил короткий, хоть и предельно тяжёлый разговор. Нервничал, торопился. Потому что выехать, вообще-то, нам следовало в четыре часа утра, по самому первому свету. Сейчас уже почти пять, а две машины экспедиции до сих пор вхолостую тарахтят движками на рубеже. Новиков, открыв дверь, сидел в своём внедорожнике и терпеливо ждал разрешения сложной ситуации. Ждали и бойцы блокпоста. В смене дежурят шестеро; этим ранним утром народу на блокпосту собралось больше – провожают героев на ратный подвиг. Не слышно только марша «Прощание славянки» под духовой оркестр.
– Никита… – уже в третий раз легонько потянул меня за рукав участковый. – Ты это… Её же можно понять. Как Юле здесь бедовать-то?
Да всё я понимаю! Поначалу Бурят вызвался, но Мифтахова, узнав, кто именно едет, решила отправиться сама. Как всем известно, Бурят ни разу не охотник, с огнестрелом не дружит, он всё больше по кулачкам. На хозяйстве его решила оставить, ведь «Котлетная» – тоже её детище. Не бросишь, именно там семейное гнездо, а не в небольшом частном доме на окраине…
Отмахнувшись от Храпунова, как от надоедливого комара, я жёстко и уже развёрнуто повторил:
– Есть три варианта возможных действий: первый – мы отправляемся без тебя, скажу честно, что мне он подходит больше всего. Второй – ты не можешь с собой справиться и отправляешься туда сама, на этом спасательную операцию можно будет сворачивать. Третий – ты едешь с нами без всяких предварительных условий и обязуясь беспрекословно подчиняться после самых страшных публичных клятв. Скажу – сидеть в машине всё время операции, будешь сидеть, не споря.
Первые эмоции она из себя уже выкрикнула, разговор стал связным.
– Боишься меня, Бекетов? – сухо прошептала она, еле разлепляя искусанные губы. – Ты совести своей бойся, мать от дитя отталкивая.
– Боюсь, Юля, очень боюсь, – признался я. – И именно тебя. Боюсь, что в самый ответственный и опасный момент в тебе на первобытном уровне проснётся материнский инстинкт, и ты оленихой, с криками и топотом помчишься тогда и туда, куда мчаться категорически не следует. Боюсь, что твой сын, услышав родной голос, потеряет осторожность и поддастся уже детскому инстинкту. И тоже заорёт, рванёт навстречу. Ты выдашь группу, он выдаст детей. Это конец операции.
– Я буду слушать тебя во всём, любые клятвы дам! – пообещала она парадоксально бесстрастным голосом, продолжая всё так же пристально, не мигая, смотреть мне в глаза. Энергетика от неё шла бешеная, такая, что я чувствовал эту невидимую силу кожей, как горячую печку.
– Никита… – опять завёл свою песню искренне переживающий участковый, разводя в стороны ладони, мол, видишь же, лось тунгусский, она согласна.
Я ещё раз внимательно оглядел женщину с головы до пят. Обычный таёжный комплект, прочный и просторный, сидит на ней ладно, привычно. Крепкие высокие башмаки на шнуровке. На ремне два подсумка, советский охотничий нож МООиР, на шее заслуженного вида бинокль, на плече – короткая гладкоствольная «сайга». Возле ног стоит небольшой, плотно набитый рюкзак. Я не стал задавать самый глупый и обидный вопрос: умеет ли она стрелять. Здесь все горазды, даже если не охотники. Хуже, лучше, но с огнестрельным оружием крестовцы хорошо знакомы с детства.
Что бы она сейчас не говорила, а подвести может. Слабое звено. Вот только ровного строя на всё готовых бойцов, вдоль которого можно пройтись с выбором, придирчиво оглядывая стати и лица, судьба мне не предоставила. Добровольцы, конечно, есть, нет разрешения покинуть посты, на которых они уже работают.
Шумно покряхтев, я принял нелёгкое решение:
– Садись в «шниву». Новиков, принимай второго члена экипажа! Пора ехать!
Участковый облегчённо выдохнул и пообещал:
– Лично буду у рации, связь гарантирую. Но и ты не отключайся.
– Сегодня в девятнадцать часов комбинатовские кровь из носу обещали мне сдать в эксплуатацию первый укреплённый «Урал», – проявил деловой подход глава администрации Песегов, полноватый мужчина в цивильном костюме и светлых роговых очках. – Если не будет срыва, сюда технику и поставим.
Пожав руки обоим, я уже было зашагал к машине, как издали кто-то громко подал голос, на который обернулись все.
– Ну и куда это вы без меня собрались, молодые воины Света? – громко вопросил подходящий к блоку Гумоз.
– Гляди-ка, мужики! Эвенкийский князь пожаловал! Гумоз, ты никак в набег на ясачное зимовье собрался? – крикнули ему от стены мешков с песком. – Ты же с ночной, недавно спать ушёл!
– Выспался уже, – небрежно ответил Гумоз, подходя к нам с участковым. – Как, Никита, возьмёшь заслуженного северного бича в команду?
– Спасибо, брат, – искренне поблагодарил я единичного философа.
Теперь в составе экспедиции не только две машины, но и две пары, от чего шансы если не на полный успех, то на удачное возвращение маленького сводного отряда существенно увеличивались.
Конечно, Гумоз был вооружён. И весьма необычно.
В одной руке он держал ижевское помповое ружьё МР-133 с пистолетной рукоятью, без приклада и со стандартным магазином на четыре патрона. Разворотливая убойная вещица, вполне обычная для задач самообороны и защиты жилища. Некоторые рыбаки, особо не увлекающиеся охотой, такую машинку и берут. Необычность арсенала Гумоза заключалась во втором предмете, который он держал в левой руке. Это была настоящая эвенкийская кото или пальма – распространённое у некоторых сибирских народов холодное оружие типа глефы, у которого однолезвийный ножевидный наконечник, порой довольно длинный, закреплён на не очень длинном древке. В умелых руках это страшное оружие, позволяющее наносить сильные рассекающие удары.
– На медведя собрался? – кисло улыбнулся я, хотя появление старого корифана меня обрадовало. Настроение было препаскуднейшее, а сейчас чуть поправилось.
– Не, это я уже проходил. Был у меня случай, когда я ходил на амикана с рогатиной… Захотелось новизны впечатлений. Да и в берлоге сидеть скучновато. Так что скажешь, командир, в какой танк определишь?
– Ко мне давай, на заднее сиденье. Сейчас поедем.
– Интересно, куда он эту дуру пристроит? – с интересом спросил меня участковый, глядя вслед открывающему дверь ополченцу.
Я лишь пожал плечами, однако Гумоз быстро нашёлся в обстановке и просто выставил страшновато выглядевший наконечник в окно.
– Димыч, рацию держи включённой, – напомнил я другу и ещё раз махнул рукой провожающим. – Бывайте пока, если что, двигаем мы!
Нарисованная от руки схема, которую предоставил участковый, не отменяла важного в тайге обстоятельства: практическим образом эта дорога мне не знакома, не бывал я на прииске «Волчья падь».
Новиков знает? Вот пусть он впереди колонны и едет. А мы с Гумозом позади, больше уделяя внимания не разглядыванию таёжных далей, а контролю обстановки по сторонам.
Дмитрий, в свою очередь, тоже поступил хитро, если не гениально – посадил за руль Мифтахову, о чём дисциплинированно доложил по рации. Имея опыт многочисленных деловых поездок в Северо-Енисейский, она отлично водит машину, понимая, что такое внедорожник и бездорожье. Делом занята, а не доламывает голову в нехороших предположениях. Гениальность же состоит в том, что получив должность боевого водителя, Мифтахова становится на якорь, лишний раз она не выскочит. С другой стороны, Димон Хитрый Лис, контролируя её, освобождает свои руки для стрельбы. А что? Отодвинул сиденье назад до предела, сам не толстяк, назад при нужде перепрыгнет быстро. Новиков – отличный стрелок, мне с ним не тягаться. Немаловажно, что боец уже обстрелянный, причём именно на дороге. В сходной тактической обстановке. И он второй из поселковых, если таковым считать и меня, кто видел живого баруси. Мёртвого не видел никто.
