– Нет, – сказал я. – Не передумал.
– И как ты собрался с ними воевать? Шестеро против двух тысяч?
– Не в лоб, – ответил я. – Если подойти грамотно… Проредить до того, как они поймут, что происходит. Ударить там, где не ждут. У нас есть пушка. У нас есть ты, Дар, я. У нас есть Таха и Оля. Мы не шестеро одиночек. Мы – отряд.
Кан посмотрел на меня долгим взглядом.
– Ты уверен?
– Утром соберу всех. Будет военный совет. И каждый выскажется. Я готов выслушать каждого.
Кан кивнул и хмыкнул.
– Пойду готовить свою речь. Вдруг тебя проймёт здравый смысл.
Гном хлопнул меня по плечу и поплёлся к месту, где приготовил лежанку для ночёвки.
Я уже собирался ему что‑то ответить, когда тишину ночи разорвал стон.
Тихий, мучительный. С той стороны, где спали Таха, медоед и Хусни.
– Мама? – голос Тахи был испуганным.
Я бросился туда.
Хусни металась.
Она лежала на носилках, привязанная ремнями, но тело её выгибалось, пальцы скребли по ткани, губы шевелились, выплёвывая обрывки фраз, которые я не мог разобрать. Лоб был горячим – я коснулся, и руку буквально обдало жаром.
– Таха, что с ней?
– Не знаю! – Девочка сидела рядом, её ладони светились, но она не знала, на что направлять дар. – Обычную температуру я бы сбила. Но она… она словно горит изнутри огнём!
К этому моменту подтянулись все. Дариан, Петрович, Оля. Кан стоял чуть поодаль, глядя на Хусни с беспокойством, которого я у него раньше не замечал.
– Одержимость, – негромко сказал Дариан.
Я обернулся к нему.
– Что?
– В моём роду такое называли одержимостью демонами. Когда человек говорит, но не своим голосом. Когда его тело не слушается, когда он горит, но температуру сбить невозможно. Всё, как сейчас.
– Я не верю в демонов, – отрезал я. – Это просто сильная температура. Последствия ментального контроля или системной мутации.
Дариан подошёл ближе, глядя на мечущуюся Хусни.
– Старейшины лечили такое листьями каты, – сказал он. – Только не жевали, не заваривали… они растирали их и давали больному. Говорили, что ката выгоняет демонов.
– Ката? – я нахмурился. – Та самая ката, от которой люди сходят с ума?
– Та самая, – Дариан пожал плечами. – Но старейшины говорили, что для лечения нужно совсем немного. И что это помогает.
– Нет, – отрезал я. – Это бред какой‑то. Бабкины сказки.
Я запнулся. Таха смотрела на меня с такой надеждой, что слова застряли в горле.
– У меня есть немного, – задумчиво произнёс Кан и сунул руку куда‑то под рубашку.
Мы все обернулись к нему.
Гном потрошил свои карманы, выкладывая на землю какие‑то крохотные свёртки и мешочки. И как они у него только умещались? Наконец, он извлёк маленький, потемневший от времени кисет.
– Осталось немного, – сказал он, развязывая тесёмки. – С тех пор как Господин Ти… ну, вы поняли.
В кисете лежали сухие, сморщенные листья. Ката.
– Давай, – требовательно протянула ладонь Таха.
– Ты уверена? – спросил я.
– Нет, – честно ответила она. – Но у меня нет другого выхода. Я чувствую, что она может умереть.
Я кивнул. Кому, если не ей решать?
Таха взяла кисет дрожащими руками. Высыпала листья на ладонь, растёрла их пальцами. Я увидел, как её руки начали светиться – ровным, тёплым светом. Свет перетекал на листья, наполняя их, оживляя. Сухие пластинки налились зелёным, стали мягкими, будто только что сорванными.
Таха склонилась над матерью, осторожно раскрыла ей рот и всыпала листья на язык.
Хусни вздрогнула, но глаза не открыла. Затем снова что‑то забормотала. Движения гортани, губ и языка сделали своё дело. Крошки, напитанные светом и соком каты, провалились в пищевод, растворились, всосались в стенки. Хусни замерла.
Тишина.
Потом она выдохнула – долго, тяжело, и её тело расслабилось. Пальцы разжались. Губы сомкнулись. Она просто лежала, ровно дыша, и лицо её было спокойным. Жар ещё не спал, но было видно, ей стало легче.
– Сработало, – выдохнул Дариан. – Великие предки, спасибо вам, что вложили идею мне в голову.
Я едва заметно качнул головой. Как же они могут верить в такое? Когда вокруг были блага цивилизации, сменившиеся ещё более мощной технологией…
– Странно, да? – спросил Дариан.
Я кивнул.
Таха уткнулась лицом в плечо матери и заплакала. Тихо, беззвучно, только плечи вздрагивали.
Я присел рядом, обнял её за плечи.
– Всё будет хорошо, – сказал я. – Слышишь? Всё будет хорошо.
– Я испугалась, – прошептала Таха. – Я думала… я думала, что она…
– Не думай. Она здесь. Она дышит. Всё остальное – потом.
Таха кивнула, вытирая глаза.
– Матвей… прости, что я…
– Не извиняйся. Ты молодец. Ты её спасла.
– Я не знала, что делать. Дариан сказал про листья, я поверила. А ты не верил. Но ты всё равно…
– Это ты меня прости. Я был неправ, – признал я. – Иногда старые методы работают.
Таха подняла на меня заплаканные глаза.
– Ты не сердишься?
– Нет. Иди спать. Я посижу.
– Я останусь с мамой.
– Хорошо. Тогда я просто побуду рядом.
Таха кивнула и прилегла рядом с матерью, положив голову на край носилок. Через минуту её дыхание стало ровным. Девочка переволновалась, и сейчас её разум просто отключился, чтобы защитить беспамятством организм.
Я остался сидеть, глядя на спящую Таху, на её спокойное лицо. И думал.
О том, что скоро нам предстоит бой. О том, что Таха – не просто девочка, а боец, и лекарь, и дочь. О том, что, когда мы найдём её отца, она, наверное, захочет остаться с ним. И с матерью, если та очнётся.
И я её не удержу. Не имею права.
Но сейчас она была здесь. Рядом. И это было важно.
Я поднял голову. Дрон всё ещё кружил над саванной, настроенный на автоматический дозор. Картинка в голове была слабой, но я видел холмистую равнину и голубоватое свечение стен осколка.
Лагерь успокаивался. Петрович уже храпел, устроившись в вездеходе. Оля улеглась где‑то рядом с ним. Дариан ворочался у гаснущего костра. Кан забрался под тряпку, служащую ему одеялом, и спал на обустроенной лежанке – тоже устал, наверное.
Я прикрыл глаза, привалившись к колесу вездехода.
Тишина. Покой.
И вдруг – сигнал.
Дрон уловил движение.
Я открыл глаза, сосредоточился на картинке.
Вокруг серел рассвет. Низкие тучи, натянутые вечером, растащило ветерком, так и не выдавив из них ни капли влаги.
Чёрт! Отрубился. Проспал несколько часов. Я был зол на себя, но потом увидел бодрствующего Петровича. Он заметил, что я проснулся, и удивлённо уставился прямо на меня.
Коптер передавал смутные, размытые силуэты, но их было много. Не меньше десятка. Они двигались цепью, медленно, осторожно. И шли прямо к нашему лагерю.
– Подъём! – одними губами произнёс я специально для Петровича.
Он всё понял, кивнул и бросился поднимать остальных.
Когда первый из наших поднялся на ноги, я уже втиснул себя в скелетоник и крепил ремни.
Глава 24
Судья
Скелетоник привычно усиливал малейшие движения. Я уже успел немного отвыкнуть от него за последние пару дней. Я стоял за холмом, в десятке метров от лагеря, и смотрел на приближающуюся цепь. Десять фигур. Они двигались осторожно, с интервалами в пять‑шесть шагов, прикрывая друг друга. Сразу видно – профессионалы.
– Матвей, – шёпот Кана раздался справа. – Может, они мимо идут?
– Нет. Слишком близко к лагерю. Скорее всего, что‑то заметили, пошли проверить.
Я оглянулся. Оля стояла у вездехода, арбалет на взводе, взгляд прикован к холму. Таха сидела рядом с матерью, прижимая к себе Теке – медоед напряжённо водил носом, чувствуя чужаков. Петрович, опираясь на короткие ноги, пытался встать в строй, сжимая в единственной руке нож.
– Петрович, – зашептал я. – Остаёшься здесь. Прикрываешь Олю и Таху.
