На голубятне что-то блеснуло, будто кто искру высек, и запылал факел. Кто-то, невидимый за ярким огнём, передавал знаки.
Отец Иван, удивив сильнее других, поднёс к усам хитро сложенные пальцы, глубоко вдохнул — и выдал такой перелив, что сам Соловей-разбойник наверняка зарыдал бы от резко развившегося комплекса неполноценности. Казалось, от патриархова по́свиста не только посуда со стола поспрыгивает, но того гляди и люди снопами повалятся. А когда изводящий звук стих, в заложенных ушах загудело. Честно конфискованный в Новгороде колокол Полоцкой Софии запел набат.
— Так вот ты каков, святейший владыка, — громче обычного протянул Крут. Уши явно заложило и ему. Одной ладонью он похлопывал по правому, пытаясь, наверное, вернуть нормальный слух, а второй, вскинутой над головой, подавал какие-то свои знаки, на которые с привычным нечитаемым выражением изуродованного лица очень внимательно смотрел Немой.
— Уж каков есть. Так бы ты и на пятый день не спознал меня, Крутка, — криво усмехнулся патриарх. Ставший ещё загадочнее, хотя и до сих пор было вполне достаточно.
— Так, обниматься да байки травить после будем, — повысил голос и Всеслав. — Брат, вели своим из дружинной избы всем вместе выйти да перед тобой строем встать. А то так впотьмах и до беды недалеко.
Будто в ответ на его слова из окон и гульбищ показались какие-то кривые палки с привязанными светильниками. Кое-где висели, чуть подрагивая, по два сразу. За одной из таких «фар-фонарей» великий князь, прищурившись, разглядел бледную, с закушенной губой, Домнину «лебёдушку». А кривая палка оказалась коромыслом. Остальная иллюминация висела на рукоятках мётел и ухватов. На подворье стало, конечно, не как днём, но ли́ца уже различались.
— Безоружным строиться велишь? — без эмоций уточнил Крут. Кажется, без эмоций.
— Мне без разницы. Им, — качнул Всеслав головой в сторону крыш, — тоже. Всем говорю, — голос его загромыхал между ударами колокола на Софии, — Крут Гривенич и люди его — братья мне! Не хватать, не вязать, первыми не лезть! Если, упаси Боги, дурное удумают — на мне вина, мне и ответ держать! Как всегда.
Последнюю фразу, сказанную еле уловимо, услышал только Крут. Смотревший твёрдо на Чародея, который тоже с него глаз не сводил.
— Добро. Верю, — ответил морской кошмар лесному. — Найдём того, кто паскудство такое учинил — отдай мне его. Уж больно задумка твоя с муравьями рыжими запомнилась мне.
— Могу не успеть. Если Гнатовым попадётся — наверняка пожёванным вернут. Или рваным. Или не целиком, — Всеслав смотрел на шагающего быстро к нам Рысь в группе своих, что на ходу раздавал приказы, и воины его по одному растворялись в темноте. Которой, вроде, особо уже и не было.
— Ну, хоть так, — жёстко ухмыльнулся Крут. — Тоже пойдёт.
— Твои, княже, живы-здоровы все, под спудом уже, Лют с ними, — начал великокняжеский воевода с главного, за что Чародей кивнул ему благодарно.
Молодцы, быстро как в тайный город, под землю, всех перевели. Там, я по прошлой учебной эвакуации помнил, поди найди кого ещё. Кто задним бежит, светильники задувает. Три поворота — и руки́ своей, следом идя, не разглядишь. А поворотов тех там хватает. И ловушек таких, что самим страшно. И механических, и живых вполне. Но те, живые, ещё страшнее. Гнат тогда, помню, полутушу свиную в тёмный коридор бросил, я ещё удивлялся, чего это он попёр её под землю? Решил, что про запас, продовольственный. Потом, как светильники зажгли, с пола о́брезь собирали. Гуляш. Для рагу заготовку. Четверо нетопырей в стенных нишах, по два меча при каждом. Говорю же — страшное дело.
— Ступенька, перильце внешнее и три балясины подпилены, — продолжил доклад Рысь. — Опилки в одном только месте остались, мелкие, везде сдули или подмели, вражины. Чем и сделали-то?
— Цепочкой хитрой, той, что в зубе умещается, — ответил Чародей. И Ставр ахнул.
— И вправду ведь! А я гадал всю дорогу! — судя по каменному лицу Гната и его неживому голосу, он был злее всех чертей на свете. И во тьме.
— Дежурный? — Всеславов голос на воеводин стал похож чрезвычайно. Сидевший напротив патриарх кашлянул.
— Стёпка был сегодня. Нет больше Стёпки. Как живой там лежит, в струну вытянутый. Холодный, — Рысь говорил, как тот Левитановский метроном.
— После новостей с юга убили. Голубь, что ту весть принёс, точно наш ли, с колечком? — у наших и пометки со Всеславовым знаком на крылах были, и проволочные колечки малые, что в полёте не мешались. И каждый знал, что за такого голубя награда полагалась, если раненого или мёртвого ратникам передать.
— Голубей теперь тоже нету у нас. И какой из них, мятых да удавленных, со свёрнутыми головами, с утра прибыл — не узнать.
— Алесь, какой от югославов весть принёс? — Всеслав уставился на старшину связистов-кавалеристов, пытаясь сделать и тон, и взгляд хоть немного похожими на людские. Но без успеха.
— Так Пегий наш, из тех, что от Бурого да Хохлатки народились, — начал было частить тот, но напоролся, как на встречные стрелы, на горящие яростью взоры Чародея и Рыси, охнул, соскочил с лавки и рванул в сторону голубятни.
— Что без связи остались — худо. Но то, что с собой гады птичек не забрали — очень хорошо, — Всеслав явно пытался обуздать гнев логикой. И был совершенно прав. Начни мы строить, обыскивать и наверняка убивать направо и налево чужих и своих — добра бы не было точно.
— Почему это? — уточнил хрипло Ставр.
— Потому что, помчи наши голуби по всем весям чужую волю, было бы хуже гораздо, — задумчиво пояснил великий князь. — И от югославов ещё поди знай, правда пришла или де́за…
— Кто? — хором напряжённо спросили патриарх и великий волхв.
— Дезинформация, — поморщившись от того, что выдал слово из моего лексикона, пояснил Всеслав. — От латинского «informare», сообщать, доносить, и «dis» — неправильно, не так.
Патриарх кивнул сразу, едва первое слово услышал. Волхв — дождавшись полного перевода. В латыни он был предсказуемо слабее подкован.
— А весело у тебя тут, друже, весело. Не соскучишься, — протянул Крут. Слушая одним, левым ухом Яробоя, докладывавшего что-то, прикрыв губы ладонью совсем по-чекистски.
— Да я б приплатил уже кому-нибудь, чтоб поскучать малость, брат. Но ни одна падла золотом не берёт, всё норовят землёй родной или животами люда русского взять. А тут ты мои правила знаешь. Я этим не торгую. И не торгуюсь, — ответил Чародей. Глядя через плечо, как за спинами, его и Крута, сидевших бок о бок, строилась дружина руян.
Молодые парни и взрослые дядьки стояли рядом, одинаковые, длинноусые и бритые. Чубы-оселедцы были у старшин, стоявших во главе каждого из отрядов. И перед каждым из них было аккуратно сложено оружие подчинённых. Дружина морских волков стояла с пустыми руками, но ни злобы, ни опасения на лицах их не было. Слева из темени послышался странный звук, будто кто-то подавился. И продолжал давиться, приближаясь.
— Этого-то певуна какие черти несут? — недовольно буркнул Ставр, даже не обернувшись.
— Известно какие. Его самого́ выученики, поди, — предположил Рысь, щурясь во мрак. И не ошибся.
На сцепленных замко́м руках наставника мчали рысцой старшие из мелких негодяев. Остальные труси́ли следом. С ножами в руках. Тревогу ж сигналили, значит, всем надо быть в готовности. А семь тебе лет или семьдесят — кому какое дело?
— Тише, Кузь, зайдёшься. Знаками давай, — велел наставнику Всеслав. И сразу перевёл взгляд на Вара.
— Видели. Высоко. Голубятня? Чужой. Спешно. Званко? — моментально заработал «синхронист с глухонемого».
— Кто видел? — Всеслав опять не стал дослушивать до конца, сразу поняв главное. Ну хоть в окно на этот раз не вышел — спешки, вроде, не было пока. Кстати… — Гнат, закрыть город!
