— Чего — во? — моргнул непонимающе иудей.
— Раки! С него, говорят, во-о-от такенных раков сняли, когда выудили. Трёх. Больше-то не помещалось, видать, на том, что осталось там от воеводы. Насилу по це́почке его опознали. Перстней-то уже не было тех, приметных. Пальцы-то раки сразу отъедают, первыми, — убедительно и живо, как коммивояжёр, вещал Глеб. Взахлёб, практически. Старательно не глядя на Гната, что повалился на стол и завыл от хохота, колотя по столешнице. И на Ставра, что хихикал ме́ленько, по-стариковски, утирая слёзы.
На Абрама смотреть было физически больно. В нём продолжали лютый бой опыт и национальная принадлежность. Но вторая, кажется, впервые за долгую жизнь давала сбой.
— Тебя, деда, за свой стол позвал сам великий князь Полоцкий. Ты сидишь рядом с патриархом Всея Руси и великим волхвом, среди первых людей. Если ты думаешь, что тут можно просто так взять золото и всех оставить в дураках — подумай ещё раз. Крепко подумай, — закончил сын.
В этот раз в голосе не было фальшивого энтузиазма, притворной глупости или ещё чего-то лишнего. Там вообще почти ничего не было. Да, пожалуй, он вскоре тоже выучится таким смертельно убедительным тоном вещать, каким у нас с Гнаткой, случалось, выходило. А ведь молодой же совсем. Нет, этот точно пойдёт далеко.
Крут и отец Иван совершенно одинаково выпятили нижние губы и уважительно покивали головами вверх-вниз, давая понять, что выступление княжича оценили вполне и высоко. Всю драматургию. Ловко он размотал торговца.
Чуть подпортил впечатление от премьеры Ставр.
— Ты, княжич, этого на мякине не проведёшь. Он сейчас-то, может, и натянет рожу напуганную, блеять начнёт, мол, и в мыслях не имел. Брехня — имел! — резким взмахом руки прервал безногий ещё не успевшие начаться оправдания Абрама. — Имел, и даже не делай мне невинное лицо! У ваших хуже греха нет, чем промеж чужого золота ходить, да так порожняком и выйти. Так вот, Глеб, они всегда так: сперва воют, грудь себе царапают и слёзно клянутся, а потом и вправду ни одного не сыщешь. У всех вера своя, бывает такое. Я с их племенем зарёкся дела́ иметь с той поры, как один такой, с честным лицом, нам перед битвой на ляшских землях принялся избавления от грехов продавать да святые дары со Святой земли. Нам назавтра два пути: домой или в Ирий, а этот ходит да животворящие и чудодейные реликвии предлагает. Знал же, что думать нам тогда нечем было, да и незачем. Один только наш старшина вопросом озадачился. «А сколь ещё у тебя осталось пальцев святого Христофора?». «Дюжина, храбрый воин!» — подхватился сразу торгаш. «Восемь ты продал, да дюжина осталась. Ну-ка, растолкуй-ка мне, тёмному: сколь рук-то было у святого всего?». Насовали тогда хитрому жидовину, конечно, зна-а-тно, — задумчиво, протяжно завершил Ставр свой исторический экскурс, глядя на Абрама почти любовно.
— Слыхал я от людей такие истории, дедко, — уважительно кивнул старому убийце княжич. И с еле уловимой благодарностью за то, что тот так удачно подыграл. — Потому и рассказал сразу старому Абраму как на духу́: тут — не баня, нема ни голых, ни дурных!
Точно, далеко пойдёт сын! С одобрением и даже уважением на него смотрели за столом все. Даже старый иудей.
Ясно, что верить безоговорочно ему никто и не собирался. Даже в моей памяти история веков сохранила до обидного мало упоминаний о том, как кто-то менял веру предков на новую, начинал служить верой и правдой на благо других земе́ль по идейным соображениям. Чаще выходило, что поскреби чуть — и заблестит золотишко. То, которое платили новым «искренним» приверженцам эмиссары новых религий. Или то, что можно было вытянуть из верующих. Или то, которое можно было под шумок прикарманить, пока веры и власти, государи и государства играли в свои высокие и кровавые игры.
Поэтому, как ни идиотски это звучало, с Абрамом сыграли по-честному. Сделаешь — вот твой профит и гешефт. Большой, хороший и «нар а́д ный, как любимая старшая дочка главного раввина». Не сделаешь — мы предупреждали. Честно, серьёзно и массово. Бывал на Александровой Пади?
Перед тем, как отсесть на дальний конец стола, старый иудей осторожно склонился над плечом Всеслава.
— Имею сказать пару слов, княже, — прошелестел он так, что даже Крут, сидевший по правую руку, не услышал. Или сделал вид, что не услышал. Говорил же Глеб — не было дурных за столом.
— Врошь, Абраша! Шоб ты — да всего пару⁈ — шуточно, но тоже негромко возмутился князь. И дал знак руянину чуть подвинуться.
— Коли твои быстрокрылые и вкусные птицы смогут донести ве́сти если не до франков, то хотя бы до датчан и германцев, гармидер под задницей у Вильгельма может полыхнуть раньше. Или в точно то время, какое тебе потребно, — ещё тише проговорил он, скрывая губы за уже остывшим чебуреком. Где и взял-то? Я думал — кончились давно.
— Вот в нужное время — это хорошо, конечно. А тебе шо с того? — прищурился на него, сохраняя общий настрой и эмоциональный фон беседы, Всеслав.
— Мне — шоб на твоих лодьях оттуда ушли с грузом три семьи́ по пять-семь душ каждая, — неожидано твёрдо и, кажется, честно, ответил он.
— Куда именно? — не стал играть и Чародей.
— Куда угодно. Зная твои, княже, методы — там, за Па-де-Кале, года три хлеб расти не будет. А у них — дети, — вздохнул не по-одесски, а совсем по-человечески старый Абрам.
— Добро. Могу тётку попросить об одолжении, чтоб приняла твоих на её землях. Не знаю, насколько вам будет рад Генрих. Что-то мне подсказывает, что не сильно, — задумался князь, найдя в моей памяти слово «Холокост». И «слайды» к нему.
— Шо-то знаешь? — разом напрягся непростой торговец, очередной в нашем кругу старец с богатым послужным списком.
— Шо-то чую. Погоды в Генриховых землях вам не благоволят, — отозвался Всеслав, чудом не передёрнувшись от увиденного в моей памяти.
— На юг пойдут. За сказанное — благодарю, — склонил голову старый иудей.
— Не на чем, Абрам, не на чем. Чуйку, как говорят, тиун за послух не примет, — невесело усмехнулся князь, переведя из моей памяти «к делу не пришьёшь».
— Ты первый из первых, кто говорит со мной и моим племенем по-людски, не спросив вперёд того в долг золота. Ты понимаешь людей, Всеслав. Ты… нет, ну ты точно из наших! — не удержавшись, воскликнул он.
— Нет, Абрам. Я точно не из ваших. Я — из своих собственных. А за спиной моей — череда бесконечная предков, где ваших тоже не бывало. Просто когда говорят люди на одном языке и о самом важном — жизнях и здоровье детей, светлом будущем — начинают они лучше друг друга понимать. И плевать, из каких земель они родом, можно им свинину есть или нельзя. Кошельки по субботам поднимать с земли. Люди зря взялись выдумывать себе лишние правила, вместо того, чтоб соблюдать те, что были изначально.
— Ты — философ, княже. Не ждал от тебя той мудрости в твои молодые годы, — почтительно пробормотал торговец-шпион.
— Посиди с моё, говорил же… Дядьки, из которых один в живых остался, загнали меня и детей моих под землю живьём. Я не мог выбраться наверх, не мог видеть целиком неба и Солнца почти два года, Абрам. Я вместо этого видел, как становятся злее и слабее мои дети. На моих глазах. И сделать почти ничего не мог. Тут не только философом станешь. В монастырь бы не уйти, — ровно, но тяжко проговорил Чародей.
— В женский? — несмело улыбнулся иудей.
— Ну не в мужской же! — даже возмутился Всеслав. — Знаком я с одним настоятелем… Настаивает, зараза такая, на чём ни попадя. Хлебнёшь ненароком чего-нибудь — потом два дня с Богами в шахматы играешь, пока жизнь мимо проходит. Ты, как брать станешь, не ошибись смотри!
— За северной стеной подворья твоего Глеб уже лавку открыл. Там, говорят, самый цимес. И так уверенно, главное, говорят, да все разом, шо аж щёку на сторону ведёт и зуб последний кро́шится: ну кто ж так в лоб работает? Тоньше ж надо! — чутко, на генном уровне, уловил смену интонации в беседе старый Абрам.
