— Ян, две дымных вверх, третьей огненной — убить, — едва слышно скомандовал Чародей, не двинувшись и не повернувшись.
Город взвыл в священном ужасе, когда над стенами, высоко, оглушительно хлопнув, стали расползаться серые клубы густого дыма. Которые, при до́лжной доле паники и фантазии, вполне можно было посчитать демонами или ещё чем-нибудь потусторонним, от привычных картин боя и осады далёким чрезвычайно. И эту самую нужную долю мы, очевидно, не зря усиленно создавали тут вторые сутки. Заполошные крики из-за стен говорили, а вернее орали об этом вполне отчётливо. Но Всеслав думал вовсе не о произведённом впечатлении. Он буквально впился глазами в чёрный знакомый хвостовик третьего болта, что сорвался с Янова самострела.
Третий щелчок тетивы, совпавший с хлопка́ми над городом, услышали только те, кто стоял рядом, и то не все. Бо́льшая часть смотрела на клубы́ серо-чёрного дыма и слушала вопли жителей города. И лишь Чародею, Рыси и самому́ старшине стрелков звук именно этого выстрела был важнее всего прочего вокруг. И только они, пожалуй, разглядели стремительный росчерк с нашей палубы в сторону крепостной стены.
Снова время будто стало киселём, что лениво и неспешно тянулся от горшка к кружке. Вкусный, холодный, кисловато-сладкий, тот так же приковывал к себе внимание и будил голод и жажду. На этот раз жажда была другой.
Стоявший на стене меж зубцов заметил стрелу. И даже начал уворачиваться от неё. И от обычной, лу́чной, наверняка ушёл бы. Но Сил и Свен хлеб свой ели не зря и лучшие дома́ в кузнечной слободе имели тоже не зря. Они вообще ничего зря не делали, не те были люди. Мне показалось, что болт летел вполне себе со скоростью автоматного трассера. Ясно, что быть такого не могло в принципе — не те материалы, не та баллистика, да всё не то, включая это «кисельное» время, которое хотелось подгонять криком и пинками. Лихозуб, который явно был обучен владеть своим телом гораздо лучше простых и даже непростых ратников, от этого снаряда увернуться почти успел. И это было очень важное «почти».
Они, Яновы и сам старшина, тренировались по пути, стреляя в деревья по берегам Двины. К каждому болту были примотаны камушки или глиняные палочки, повторявшие весом и аэродинамикой, разумеется, очень условной, боевые заряды. И там, на ходу, с двигавшихся лодий, у них тоже выходило вполне прилично. Из тех двух десятков на брата, что взяли на пристрелку, совсем уж «в молоко» ушёл от силы один десяток. На всех.
Время, что, кажется, само наблюдало за этим нашим выступлением с небывалым интересом, будто бы ещё замедлилось. Раздались медленные, долгие, издевательски долгие контрабасные щелчки ещё нескольких тетив. Мы со Всеславом сжали кулаки до боли и закусили губу, сощурившись, будто это могло помочь видеть лучше.
Тяжелый наконечник лениво пролетел между зубцами стены и ткнул легонечко лихозуба, сместившего голову и почти скрывшегося за каменной кладкой, в левое плечо. Ян метил в корпус, зная, как многие опытные стрелки, что его убрать с линии выстрела быстро гораздо сложнее, чем руку, ногу или морду. И как всего несколько десятков человек в этом мире и в этом времени, старшина стрелков точно знал свойства нового оружия. И время горения запала. И снова рассчитал всё идеально.
Левое плечо, повинуясь жуткой силе самострела, что прислал в него этот болт, дёрнулось и вытянуло, улетая назад, голову с оскаленным в неслышном крике и заметной даже издалека злобной ярости ртом, откуда, кажется, блеснув на Солнце, показались железные змеиные зубы. Три болта с чёрным оперением так же медленно, будто очень нехотя, пробивали грудину, скулу и шею. Брызнули красные капли. А потом догорел запал.
Судя по тому, что ближний к падавшему внутрь крепости лихозубу каменный зубец смело́, развалило по камню и бросило в сторону берега, заряд был хоро́ш. Оседавшее в серо-белом облаке дыма розовато-красное облако кровавой взвеси говорило о том же самом. Низкий гул, стоявший у нас со Всеславом в ушах, превратился в истошный вой и визг. Значит, время перестало валять дурака и набрало-таки привычную скорость.
— Вот это да, — проговорил Крут, глядя на потихоньку развеивавшееся дымное пятно. На том месте, где вот только что почти спрятался за несокрушимым камнем жуткий и смертельно опасный противник. На том месте, где теперь не было ни одного, ни другого.
— Не уполз, гад! — радостно рыкнул Рысь.
— Улллете-е-ел. Почти ве-е-сь. Там но-о-оги должны были оста-а-аться, — судя по обострившемуся акценту, Ян сильно переживал, хоть внешне виду и не подавал.
— Жопа, — выдохнул Хаген Тысяча Черепов, не уточнив, что именно подразумевал: отдельную теперь часть лихозуба или ситуацию в целом.
— Её ннне заме-е-етил, — с возвращавшимися нордическими спокойствием и тактом ответил Янко.
А потом со скрипом и лязгом дёрнулась громада моста. И толстенные витые канаты стали опускать его в сторону причалов. А стоило брёвнам спуститься, не успев ещё даже коснуться земли, как по ним повалили люди.
Спрыгивая с края моста, неслись они с криком и плачем к берегу, на бегу́ срывая с себя опо́рки и обмотки, лапти и кожаные поршни. Отшвыривая их или наоборот прижимая к груди. Падая с разбегу на землю. На то самое место, куда указал вчера ужасный Чародей. Город Шлезвиг свой выбор сделал.
— Эх, надо было воев вокруг поставить. Разбегутся ж, крысы! — едва ли не с тоской вздохнул Свен Эстридсон.
Рысь глянул на него через плечо с причудливой смесью удивления, раздражения и глубокой озабоченности. Он вообще не любил, когда ему советовали те, кто не входил в наш с ним негласный ближний круг, где были сперва сотники, князь, дедко Яр и дядька Третьяк, а относительно недавно добавились патриарх Всея Руси и великий волхв. Ну, и мастера́, но исключительно в части, качающейся. Ни главы сопредельных стран, ни их воеводы, Гнатовы коллеги, в этот самый ближний круг не входили точно.
Он подшагнул поближе к носу, встав чуть впереди великого князя, приложил ладони ко рту и крикнул пронзительно и звонко соколом. И лес, окруживший крепостную стену, начал отзываться такими же криками. Справа налево, с востока на запад раздавались отрывистые голоса хищных птиц. И те будто слетались к городу. А из-за деревьев и кустов начали появляться первые русские ратники. Они стояли, конечно, не вплотную, не плечом к плечу, не «мышь не проскочит». Но к мышам тут как раз претензий-то и не было, пусть бы и скакали, хоть стадами. А вот выбраться незамеченным человеку из этого оцепления не вышло бы точно.
— Близко встали. Часть может подземными ходами уйти, — тщательно скрывая заметное смущение, для вождя нехарактерное, пробурчал Свен.
Гнат снова обернулся через то же самое плечо, но теперь во взгляде добавилось неискреннее сочувствие.
Перекличка соколов добралась до западного берега и будто отодвинулась назад. Следующие голоса зазвучали почти на пределе слышимости, словно птицы таились в лесах за одну-две версты от города. На то, чтоб соколиные крики достигли восточного берега, обойдя крепость по большому кольцу, ушло прилично времени, достаточно для того, чтобы лодьи с вождями пристали к остаткам правого причала, на которых уже лежали свежие брёвнышки, а поверх — щиты с гербом города. По ним на берег и сошли.
Наши криками и жестами перераспределяли босых и перепуганных горожан с места на место. Движение это сопровождалось поворотами Яновых с самострелами. И неприятно кольнуло мою память, вызвав там ассоциацию с гестаповцами, что окружили деревню и сейчас начнут искать партизан или связных. Но совершенно внезапно память, уж не знаю, моя, Всеславова или обе сразу, лягнулась в ответ. Наши отряды тоже занимали города, походив по долинам и по взгорьям. И очень вряд ли шли первым делом в библиотеку, храм или краеведческий музей. Но в фильмах и образах моей молодости про конвои и оцепление ничего не было. Там народ встречал советских солдат с цветами. Про заградотряды и прочие ужасы и бесчинства стали говорить и показывать гораздо позднее. Зато как…
