Утопающий во лжи 16 (СИ) - Жуковский Лев

Особенно учитывая, что порталов в мир Асшор я уже практически не наблюдал, а значит, жатва закончилась, если цель этого нападения была именно в ней. Впрочем, и в мире Асшор с моими текущими силами мне делать было нечего, так что о возвращении, как минимум сейчас, не могло быть и речи. Это я понял уже давно, а рассчитав дальнейший план в мире Артхол в теле демонического Бога ещё лучше, понял это с кристальной ясностью.

Всё же внимание Антероса к разорённому континенту Айсаферт будет огромным, и укрыться там толком не выйдет. Глаза владыки будут шарить по руинам, словно пальцы скряги по своему сундуку, ища недостачу. Не говоря о том, что и финансовой выгоды в возвращении в мир Асшор для меня будет немного, как и непонятно тогда, что делать с моими подчинёнными. Хотя этот вопрос я, конечно, мог решить, и решил бы, если бы пришлось. Вот только именно что пристальное внимание либо самого Антероса, либо нового лорда, который будет назначен на эти владения, для меня может стать фатальным.

Всё же я до сих пор не имею на вооружении навыка межмирового прокола, а это ставит меня в очень зависимую ситуацию во время любых возможных переговоров с теми же оставшимися лордами мира Асшор. Я был привязан к мирам, как корабль к причалу, не имея способности скользить меж ними по собственному желанию. Да и в теле Журека, и даже призрачной проекции, скрыть свои истинные мысли будет практически невозможно. А значит, и затеряться на просторах соседних континентов, это тоже не выход. Точнее мне попросту не нравится тот шанс вероятности удачи, который я вижу, просчитывая подобный ход. И, допустим, поступить вновь на службу, значит обнажить шею перед ножом нового хозяина.

Но дело скорее было не в том, что это невозможно, скорее, возвращение в мир Асшор я посчитал менее выгодным, чем та свобода, которую я имел сейчас. Именно она была более перспективной с точки зрения моего дальнейшего развития. Именно пустые, мёртвые миры могли мне предложить именно то, чего мне не хватает. Тишину. Ресурсы без строго контроля. Время, не отравленное чужими взглядами. Да и в целом, силы и могущества, чтобы на равных вести переговоры даже с титанами, у меня уже было достаточно, и словно бы не хватало лишь нескольких десятилетий спокойствия. Десятилетий, в течение которых я мог бы выковать себя заново, превратиться из странствующей тени в нечто, чему сами боги поклонились бы, скрипя зубами.

Но не того спокойствия, что дарила бы служба десятником или даже сотником в мире Асшор в армии ещё одного лорда. Нет, это было бы ошибкой. Мне нужна была иная свобода, которую я смог ощутить в мире Артхол, когда я был неограничен в поглощении ресурсов, словно пожирая мёртвые миры. В этом смысле даже планы Бездны выглядели более привлекательно по своей основе, нежели очередной виток использования чужой личины. К тому же между слоями Бездны я как раз-таки мог путешествовать практически беспрепятственно.

С этими мыслями я и принял важное решение, не найдя какого-то адекватного способа спасти свою армию и переселенцев гнолов. Тьма тоннелей сжималась вокруг меня всё плотнее, и в этой тьме созревал план, план дерзкий, опасный и, быть может, единственно верный. Ибо в мирах, подобных Ссшорсу, выживают не те, кто избегает риска, а те, кто способен поставить на кон самих себя и выиграть.

И где-то в глубине каменных лабиринтов, в изломе, что был старше любых империй и хранил в себе тайны, уцелевшие со времён сотворения этого мира, за мной словно кто-то наблюдал.

Глава 10

Тысячник, или новый сын своего народа — кто я? Тысячник Мериозод

События неслись надо мной стремительным вихрем, точно стая чёрных воронов, что срываются с ядовитых ветвей при первом же порыве радиоактивной бури. Я едва успевал ловить их своим разумом, едва успевал постигать смысл того, что разворачивалось перед моими глазами. Порой, просыпаясь под истёртыми шкурами в своей палатке, я долго лежал, вслушиваясь в собственное дыхание, и не мог отличить грань между явью и сновидением. Слишком многое перевернулось. Слишком стремительно рушился один мир и проступал из тумана иной, чужой и дивный.

Исчезновение оракула Алатеи, той, чьим словам мы внимали, как внимают треску священного огня в долгие бури. Внезапное, как удар грома в безоблачном небе, возвращение Верховного Бога Реалишаса, того, чьё имя шептали лишь дряхлые шаманы перед смертью, из поколения, кто видел мир до падения, не надеясь, что их шёпот услышат живые. Всё это сплелось в единый нескончаемый клубок, и распутать его не было ни сил, ни времени. Я просыпался, и ощущал, что всё ещё сплю. Я закрывал глаза, и видел тех, кого давно похоронили в пепельных курганах радиоактивных пустошей.

Слова о том, что оракул, которой мы поклонялись, была лишь мозговым паразитом, псионической сущностью Мирайт, отвратительной личинкой, угнездившейся в самой сокровенной плоти нашего мира, обжигали разум, как раскалённое железо. Поверить в это было всё равно что поверить, будто мать твоя, кормившая тебя в детстве, на деле была лишь маской на лице чужака. Но устам Бога, который собрал последних выживших гнолов под куполом вечности, который объединил разрозненные осколки нашего народа, как пастырь собирает авилов под единым кровом перед бурей, устам высших сущностей не свойственна ложь. И оттого правда жгла ещё больнее.

Сердце моё сжималось до боли, до глухого стука в висках, всякий раз, когда я вспоминал учителя Азарума. Старого, седого волколака, чьи глаза цвета остывшего серебра видели правду там, где остальные видели лишь золотое сияние пророчеств. Он был прав. Он всегда был прав. А я, я подвёл его. Я не услышал. Я отверг его сомнения, как щенок отвергает горький отвар, не понимая, что отвар этот спасает от заразы. И теперь его костей не отыскать в пепле, и слова мои не достигнут его ушей.

Сам Верховный Бог Реалишас удостоил меня личной аудиенции, честь, о которой не смел мечтать ни один смертный из нашего народа за тысячу поколений. Он говорил со мной голосом, что пробирался под самую шкуру, говорил о прощении, о новом пути, о бремени тех, кто несёт ответственность за живых, а не за мёртвых. Но даже Его слова, тяжёлые и тёплые, как мех зимней шкуры, не сумели погасить чёрный уголь скорби, что тлел в моей груди. Пламя скорби, это единственное, чего боги не могут потушить в моей душе.

Восстановление мира началось так стремительно, что взор мой не успевал насытиться чудесами. Каждое утро я выходил из палатки, и каждое утро встречал новое преображение. Вчера здесь была лишь пустошь среди руин города, выжженная и безмолвная, а сегодня высятся стены госпиталя, где благостью нашего Бога и трудами верховных жрецов его исцеляются даже те, чью плоть выжгла невидимая отрава, чьи кости источились лучевой хворью до полупрозрачности. Я видел детей, у которых вновь вырастала шерсть на проплешинах. Я видел старух, чьи слепые глаза вновь различали свет.

Запустился реактор, древнее сердце, что десятилетия мы и не мечтали восстановить. Теперь оно билось ровно, и в наших жилищах вновь засветились лампы, теплом своим напоминая о тех временах, что мы знали лишь по преданиям. Производство нарастало день ото дня, в сталелитейной пылал огонь, мастерские дымились, и каждый станок шумел словно молитва, обращённая к нашему Спасителю.

А дар Его… дар Верховного Бога Реалишаса, надежда и свет, проросшие в каждой душе, как первые ростки на пепелище. Мы чувствовали Его присутствие, близость спасителя, тёплую, как дыхание родителя над колыбелью. И это напоминало древние сказания, те самые, что шептали шаманы своим ученикам у затухающих очагов, о пришествии, о возвращении, о избавлении. Страшно было закрывать глаза, ибо казалось, стоит только сомкнуть веки, и всё это рассыплется прахом, и я очнусь в прежнем умирающем мире, среди пустых и треснувших стен руин.

И, как ни горько признавать, отчасти так оно и оказалось. Нет, никто нас не обманул. Боги не лгут, они лишь умалчивают о цене. Сберечь утраченный мир было уже невозможно: слишком глубоко проросла гниль в его корни, слишком долго пустоши пожирали то, что когда-то было лесами. Об этом открыто говорили Верховные жрецы, и от меня, одного из старших тысячников нового мира, никто не пытался скрыть этой страшной истины. Я смотрел в глаза посвящённых, и видел в них то же, что носил в собственном сердце: смирение, тяжёлое, как могильный камень.