Степняки падали один за другим, но не оставались лежать.
Их тела содрогались, выгибались, поднимались. Глаза, ещё секунду назад полные ужаса, теперь горели пустым, призрачным светом. Руки сами находили оружие — мечи, топоры, копья, брошенные в панике. Они вставали, выпрямлялись, поворачивались ко мне — и в их движениях уже не было ни страха, ни сомнений. Только покорность. Только приказ.
Я сделал шаг вперёд.
Мёртвые воины — уже не десять, не двадцать, а маленькая армия — сомкнули ряды за моей спиной. Их шаги звучали как единый ритм, как биение огромного сердца, которое теперь принадлежало мне.
Двери выхода всё так же стояли закрытыми. Но теперь это уже не имело значения.
Здесь, в этих катакомбах, родилась моя армия.
И она только ждала команды.
По моей воле дверь катакомб отошла в сторону — с глухим, протяжным скрежетом, будто сама скала не хотела выпускать то, что теперь таилось внутри. В проём ворвались первые лучи восходящего солнца — бледные, дрожащие, они рассекли тьму, как острия клинков.
Я улыбнулся им.
Сделал шаг наружу, окутанный мерцающим воздушным щитом — он пульсировал вокруг меня, словно второе сердце, переливаясь оттенками алого и лазурного.
Вокруг входа в катакомбы уже собрались новые отряды степняков — свежие силы, пришедшие с ордой. Их было не меньше тысячи: закованные в грубую броню, с тяжёлыми топорами и копьями, они стояли плотным строем, ожидая приказа.
Увидев меня, они замерли.
Сначала — удивление. Недоумение. Кто этот одинокий воин, вышедший из тьмы? Почему он не бежит? Почему не падает на колени?
А потом…
Потом в их глазах вспыхнул ужас.
Настоящий, животный страх — тот, что парализует, заставляет сердце биться в горле, а руки дрожать. Они увидели то, чего не могли представить даже в самых мрачных кошмарах.
Из-за моей спины, из чёрного зева катакомб, хлынула моя армия.
Мёртвые воины — те, кто ещё вчера был их братьями, товарищами, отцами — теперь шагали в едином строю. Их глаза горели призрачным светом, движения были механическими, но точными, как у заводных кукол. На их коже ещё виднелись следы недавних ран, кровь запеклась на доспехах, но в них не было ни боли, ни сомнений. Только воля. Моя воля.
Первый ряд степняков дрогнул. Кто-то выкрикнул приказ, кто-то попытался поднять щит, но было поздно.
Моя армия ударила.
Без криков, без ярости — лишь с холодной, неумолимой решимостью. Мёртвые воины врезались в строй живых, и началась бойня. Клинки рассекали плоть, копья пробивали доспехи, но сами мёртвые не чувствовали боли. Они падали — и поднимались снова, потому что смерть уже не властна над ними.
Я стоял в центре этого хаоса, окружённый щитом, и наблюдал.
Степняки кричали, звали на помощь, пытались отступить, но сзади напирали их же товарищи, не понимающие, что происходит впереди. Паника разрасталась, превращаясь в безумие. Кто-то бросал оружие и бежал, кто-то падал на колени, моля о пощаде, но мёртвые не знали милосердия.
Солнце поднималось выше, озаряя поле боя багровыми лучами.
Это был рассвет моей новой силы.
И закат для тех, кто осмелился прийти в мои земли.
Глава 15
— Вставайте, служите мне! — мой голос прозвучал как звон погребального колокола, разлетаясь над полем битвы.
Мана хлынула из меня бурным потоком — не просто энергия, а сама воля, воплощённая в свете. Она растекалась по земле, впивалась в остывающие тела, зажигала в них искру извращённой жизни.
Один за другим мёртвые воины поднимались.
Глаза — пустые, как два бездонных колодца, — вспыхивают призрачным светом. В них нет ни боли, ни страха, ни сомнений. Только приказ. Только воля.
Не тратя ни мгновения, они бросались в атаку.
Без криков. Без ярости. С холодной, неумолимой решимостью. Их мечи и копья, ещё недавно принадлежавшие живым, теперь служили мне. Они врезались в ряды степняков, словно лезвия в плоть, и бойня продолжалась.
Я улыбался.
Но это не была улыбка радости — холодная, острая, как лезвие клинка. В ней читалась абсолютная уверенность: моя армия росла. С каждым павшим степняком — ещё один воин в моих рядах. С каждой минутой — всё больше мёртвых, всё меньше живых.
Маги степняков ещё не поняли, как с этим бороться. Они метали заклинания, пытались поджечь моих воинов, но огонь гас на их коже, не причиняя вреда. Их тела уже не принадлежали миру живых — они были лишь сосудами для моей воли.
Я чувствовал, как энергия течёт сквозь меня, связывая каждое мёртвое тело с моим сознанием. Они были моими руками, моими глазами, моими мечами. И пока маги не найдут способ уничтожить их окончательно, моя армия будет расти — неуклонно, беспощадно.
Степняки отступали, их строй ломался. Кто-то бежал, кто-то падал на колени, моля о пощаде, но мои воины не знали милосердия. Они шли вперёд, как неудержимая волна, сметающая всё на своём пути.
Я достал амулет связи и вызвал Елену.
— Как у вас дела?
— Сдерживаем натиск, но с трудом, — донёсся её тяжёлый, запыхавшийся голос. — Наши щиты атакуют маги степняков — используют амулеты с тёмной энергией. Мы с Ли Юй еле сдерживаем удары. Хранитель и хранительница атакуют степняков, задействуя корни деревьев, но добраться до магов не могут.
— Сейчас помогу. Держитесь. Моя армия уже направляется к вам, — бросил я и отключился.
Мёртвые воины, направляемые моей волей, ринулись к крепости. Они пробивали себе путь сквозь ряды живых, оставляя за собой кровавые следы, а затем — новые ряды безмолвных бойцов. С каждым павшим степняком моя армия росла, словно зловещий прилив.
Я шёл следом.
Поднимал мёртвых — одного за другим. Впитывал их боль, их страх, их ярость — и превращал в силу. Усиливал давление на живых, заставляя их отступать, спотыкаться, падать. Надо было добраться до магов.
Впереди уже виднелись всполохи тёмной энергии — багровые, как раны на теле мира. Они били по щитам, выставленным Ли Юй и Еленой, дробя их, разрывая, заставляя девушек тратить последние капли сил на восстановление защиты. Каждый удар артефактов — словно молот по наковальне, каждый новый щит — как последний вздох.
Но девушки держались.
Их руки дрожали, лица были бледны, но глаза горели упрямой решимостью. Они знали: если щиты падут — падёт и крепость.
Тем не менее маги продвигались вперёд.
Медленно, но неуклонно. Степняки продавливали оборону, используя артефакты, которыми снабдили их сёстры. Тёмная энергия струилась по их ладоням, пульсировала в амулетах, превращала обычные заклинания в орудия разрушения.
Я поднял руки к небу.
И объединил стихии.
Небо над степными магами мгновенно почернело. Тучи сгустились, словно огромные крылья хищной птицы, закрывая солнце. Воздух затрещал от напряжения, а затем — вниз ударили молнии.
Ослепительные, белые, как лезвие клинка.
Они разрывали тёмные щиты, словно бумагу, пробивали защиту магов, испепеляя их тела. Первый удар — и один из колдунов рассыпался в прах. Второй — и ещё трое упали, их амулеты взорвались, разбрасывая осколки тьмы. Третий — и целая группа степняков рухнула, охваченная пламенем, которое не гасло, пожирая всё на своём пути.
Молнии били снова и снова, рисуя в небе огненные узоры. Каждая вспышка — как приговор. Каждый разряд — как голос самой природы, осуждающей тех, кто осмелился нарушить её законы.
Степняки закричали.
Молнии не знали милосердия. Они находили каждого, кто держал в руках артефакты тьмы, и уничтожали их без остатка.
Я опустил руки.
Небо начало светлеть. Тучи рассеивались, открывая бледное солнце, которое только-только поднималось над горизонтом.
Битва была не окончена.
Но первый удар — мой удар — уже изменил её ход.
Моя армия продолжала атаковать — безжалостно, безмолвно, как неумолимая стихия. Мёртвые воины ломали ряды степняков с механической точностью: рубили, кололи, вгрызались в тела живых, не чувствуя ни усталости, ни страха. Их движения были лишены человеческой мягкости — лишь холодная, расчётливая сила, подчинённая моей воле.
