Тверитинов удара не ожидал и упал, крепко стукнувшись головой о ворота. Ясному хватило нескольких мгновений, чтобы обезоружить противника.
— Значит, Чепай с Махно все-таки сговорились, да? — спросил он у поверженного врага.
— Да ты что творишь, на…
Удар кованым сапогом в ребра перебил Тверитинову дыхание.
— А ведь Чепай уже забыл о тебе, со счетов списал, другого гонца отправил. А ты вон какой шустрый оказался. Только везение, видать, все мне досталось. Слышишь, Тверитинов?
Тверитинов, если и слышал, ответить не мог — сломанное ребро проткнуло ему легкое.
— Ты уж извини, Тверитинов, — сказал Ясный, отыскивая во дворе подходящее орудие, потому что стрелять было нельзя. — Хороший ты человек, и не тебя я убиваю, а вредное для моих планов донесение.
Нашелся только кусок жернова от ручной мельницы. Чтобы не испачкать себя кровью, Ясный разделся донага, поудобнее ухватился за камень и несколькими ударами раскроил Тверитинову череп. Убедившись, что враг не дышит, Ясный обыскал его одежду и в подкладке куртки обнаружил пухлый пакет.
Даже не читая, Ясный зажег бумагу и бросил на траву. Отыскал во дворе бочку с дождевой водой, смыл с себя кровь. Потом вылил всю воду и положил в бочку мертвеца, чтобы на него никто случайно не наткнулся.
Ясный оделся, и тут его ошарашила новая мысль — а как же машина, на которой приехал Тверитинов? Как свидетели, которые видели Тверитинова в штабе? Тоже убить?
Решение пришло само по себе.
— Чем ты здесь, товарищ начальник, занимаешься? — спросил Богдан из темноты.
— Что ты здесь делаешь?
— Мне было интересно, куда ты повел этого субчика. Где он, кстати? Под бочкой?
— Некогда болтать. Мне нужна ваша помощь. Машину водить умеете?
Ни Богдан, ни Серега автомобилем управлять не умели. Ясный, впрочем, на это и не надеялся.
— Я сам все улажу. Вы сидите тихо и не рыпайтесь, а лучше — ищите этого вашего гонца. Найдете — беру в долю. Ах, да… вы мне еще понадобитесь сейчас. Отставить поиски, доделаем дело, тогда ими займетесь.
Шпион и бандиты покинули двор. Дрожащий от холода и страха соглядатай, прятавшийся в дровяном сарае, осторожно вылез наружу и пошел за ними следом, прячась в тени.
Казаки
— Господин полковник, есть пленные, — разбудил Бородина Белоножкин.
— Давно взяли?
— Никак нет, полчаса назад доставили.
— В каком направлении двигались?
— Сломихинская. На «Руссо-балте» ехали.
— Ишь ты, богато. Небось двадцатичетырехсильный?
— Так точно, господин полковник!
— Уже допросили?
— Вас ждем.
— Добро, идем скорее.
Для допроса с пристрастием еще в прошлую ночь выкопали блиндаж в одном из амбаров, чтобы криками не смущать бойцов. Допрос на войне — штука грязная и громкая, заплечных дел мастеров не любит никто, думают — ироды они окаянные, креста на них нет. Но кто-то же должен эту работу делать?
Полковник Бородин предпочитал делать ее сам. Не потому, что любил истязать, это ему как раз не нравилось. Полковнику хотелось сохранить душевное спокойствие своих бойцов, чтобы не приходилось им вскакивать ночью от кошмаров, будто кто-то загоняет тебе иголки под ногти, или прижигает порезы окурками, или выдергивает пальцы из суставов.
Пленные в полуподвешенном состоянии, касаясь пола только пальцами ног, раскачивались на крюках, торчащих из накатного потолка.
— Представьте мне наших гостей, — велел полковник подхорунжему.
— Вот этот, — Белоножкин ткнул пальцем в молодого человека с заплывшим глазом и опухшей верхней губой, на которой запеклась сукровица, — заместитель начальника штаба Колокольников Роман Игнатьевич, одна тысяча восемьсот девяносто пятого года, мещанин из Николаевска. Другой, — подхорунжий показал на хмурого усатого мужика средних лет, — Деревянко Денис Дмитриевич, одна тысяча восемьсот семьдесят восьмой, крестьянин Самарской губернии.
— Превосходно. Полагаю, автомобилем управлял молодой человек?
— Так точно, ваше превосходительство.
— Чем его так?
— Это Усатов из пращи метнул. Надо было без выстрела взять, вот он и переборщил.
— Ох уж этот Усатов. А Деревянко, значит, сопротивления не оказал?
— Так точно, смирный.
— Добро, это настраивает на хороший лад. Итак, — полковник снял китель и начал закатывать рукава рубашки, — мы можем значительно ускорить ту неприятную процедуру, к которой должны приступить. Я собираюсь задать вам несколько неудобных вопросов о составе и расположении сил в станице Лбищенской. Я понимаю, что чувство долга и взаимовыручки не велит вам сотрудничать с врагами, предавать своих сослуживцев. Но я предоставлю вам две уважительные причины, которые должны примирить вас с чувством долга. Во-первых, честно отвечая на вопросы, вы сохраните жизни не только себе, но и своим друзьям, потому что количество боеприпасов у нас ограничено и стрельба будет лишней тратой времени и ресурсов. Мы не собираемся убивать пленных, нам нужен только ваш командир Чепаев, остальных мы согласны с богом отпустить по домам или разрешить присоединиться к белому движению. Во-вторых, добровольное сотрудничество избавит вас от допроса с пристрастием. Уверяю вас, куда лучше и безболезненнее ответить сразу.
— Напугать хочешь, гнида белая? — спросил заместитель начальника штаба.
— Что вы, Роман Игнатьевич, ни в коем разе. Если бы я хотел вас напугать, я бы взял клещи и выдрал зуб вашему товарищу, уверяю, это безотказно действует. Но мне хочется обойтись без этого, поэтому я вас спрашиваю — будете ли вы говорить?
— Иди к черту.
— Вы правы — несомненно, после смерти я отправлюсь в ад. Однако, если верить большевистским догматам, загробной жизни не существует, и я могу избегнуть адских мук, а вот вы просто так не отвертитесь.
— Стойте! — завопил Деревянко, увидев, как полковник берет клещи. — Не трогайте его, я все скажу!
— Заткнись, Деревянко, я тебе приказываю! — обернулся к товарищу Колокольников.
— Данил Наумович, заглушите Романа Игнатьевича.
Белоножкин заткнул молодому пленнику рот кляпом и надел на голову мешок.
— Я вас слушаю, Денис Дмитриевич.
— Христом богом прошу, не мучайте нас! Все расскажу, только не мучайте.
— Данил Наумович, спрячьте инструменты.
Пока подхорунжий убирал пыточные инструменты в сумку, красноармеец Деревянко следил за ним. Потом перевел взгляд на полковника:
— Спрашивайте.
— Вот это дело. Итак, братец, расскажи нам — куда вы ехали в столь поздний час?
— В Сломихинскую ехали.
— Вот так, с бухты-барахты? Что-то ты, братец, утаить пытаешься…
— Мы люди служивые, приказ получили — выполняем. Ваше высоко… велите спустить меня вниз, затек я совсем. Вы не сомневайтесь, я не убегу, Христом богом клянусь.
— Отвечай, зачем ехали в Сломихинскую?
— Говорю же — приказ получили. Велели перегнать автомобиль в Сломихинскую и ждать дальнейших распоряжений.
— Кто велел?
— Начальник штаба, вестимо.
— Прямо так и велел — перегнать автомобиль среди ночи?
— Мне-то он ничего не говорил. Просто пришел ночью человек, сказал — донесение из Уральска принес, а у самого мандата нету. Я его, конечно, к начальству. Начальство его выслушало и убежало куда-то. Потом приехал на автомобиле другой человек и тоже, говорит, донесение. Но у него мандат был, хоть и старый, Тверитинов фамилия. Начальство вернулось, повело Тверитинова к Чепаю, потом возвращается и говорит: «Срочно вернуть автомобиль в Сломихинскую и ждать там до особого распоряжения».
Полковник непонимающе посмотрел на Белоножкина.
— Подхорунжий, вы хоть что-то поняли?
— Ни слова, господин полковник. Достать инструменты?
— Нет! — заорал Деревянко. — Я правду говорю! Так и было!
Бородину не требовались инструменты, чтобы проверить искренность красноармейца, тот явно говорил правду и готов был говорить еще. Но какой смысл в этом ночном рейсе?
— Ни пакета, ни устного поручения не было?
