— Нет, ничего.
— Ничего глупее не слышал. Хорошо, допустим, ваш начальник идиот. Можешь ты сказать, сколько сейчас бойцов в гарнизоне?
— С точностью до человека не скажу, но тысячи четыре точно.
— Конников?
— Две тысячи лошадей, фуражу едва хватает.
— Добро. На карте можешь дислокацию показать?
— Могу.
— Хорошо. Подхорунжий, снимите его и запишите все показания.
— А с этим что? — спросил Белоножкин, показывая на Колокольникова.
Полковник спросил у Деревянко:
— Как вы думаете, Денис Дмитриевич, что делать с вашим товарищем? Сами понимаете, он для нас ресурс бесполезный.
В глазах Деревянко стояли слезы. Он все рассказал, чтобы их не мучили и не убивали. Колокольникову что, он молодой дурак. Думает, если ему полноги оттяпают или глаз выколют, сразу героем станет. Того не понимает, что, когда тебя режут, все разболтаешь, даже какого цвета рейтузы мама носит. И что, получается, все это было зря, все равно в итоге лютую смерть принимать?
Бородин прочел эту тоску в глазах солдата и сказал:
— Хорошо, решим этот вопрос утром. Возможно, если вы и дальше будете сотрудничать, мы сохраним жизнь вашему другу.
Белоножкин увел Деревянко изучать карты, а полковник остался.
— Вы еще здесь, Колокольников Роман Игнатьевич, одна тысяча восемьсот девяносто пятого года? — спросил он. — Не бойтесь, я не буду вас истязать, я хотел поговорить. Знаете, иногда полезно свои соображения высказывать противной стороне, особенно если та ответить не может.
Полковник надел китель и стал застегиваться.
— То, что рассказал этот ваш Деревянко, — крайне занимательно и глупо. Я хочу понять: почему мы, кадровые офицеры, прошедшие войну, побеждавшие немцев и австрийцев с их военным умением и мощью, пасуем перед вашим братом? Мне точно известно, что процент дезертиров в вашей армии куда выше, чем у нас. У вас идейных и фанатиков ровно столько же, сколько у нас. Вы тупее и беднее нас. Но почему вы побеждаете? Не отвечайте, это риторический вопрос. Прежде чем убить вас, я хочу сказать, что уверен в победе вашей чумазой орды. Она не за горами, но завтрашнее сражение выиграем мы.
Полковник взял кортик и воткнул клинок в мычащее существо, висящее на крюке, точно в сердце.
Красноармеец Деревянко о смерти товарища не подозревал, сидел на импровизированной скамье, сколоченной казаками, держал на коленях карту и показывал, где именно расположены самые крупные по численности соединения красных.
Белоножкин внимательно слушал и отмечал карандашом места скопления противника. Особо интересовала подхорунжего изба, в которой квартировал Чепаев. Деревянко уверенно указал улицу и дом, не забыв упомянуть, что прошлой ночью там был пожар, так что рядом имеется верная примета.
— Только встает Чепаев рано, — предупредил Деревянко. — Если врасплох не застигнете, он вас и с сотней бойцов в капусту изрубит, уж будьте покойны.
— Пугаешь?
— Ни боже мой, ваше благородие. Но уж как ни пытались ваши Чепая поймать, а все он сухим из воды выходил. Только пьяным да связанным одолеете его, иначе никак.
— Что-то еще?
— Никак нет, ваше благородие, все рассказал, что знал.
Белоножкин вызвал конвой, и Деревянко увели, чтобы на улице, истыкав штыками, сбросить в яму. В отряде каждый человек на счету, охранять пленных некому. Операция сложная, тут не до милосердия.
С полученными сведениями подхорунжий отправился к полковнику.
Бородин уже вернулся.
— Как наши успехи?
— Разведданные подтверждаются, с некоторой поправкой на время — за последнюю неделю обострилась эпидемия тифа, в карантине еще две роты красных. В целом позиции красных не изменились, фортификационные сооружения оставлены там, где были до штурма.
— Полагаете, справимся?
— Бесспорно. Но операцию нужно перенести.
— С пяти часов пополуночи? И на сколько?
— Думаю, нужно начать в три часа.
— Объясните.
— Лбищенск живет по чeпаевскому времени, а Чепаев просыпается чуть раньше пяти утра. Чепаев чрезвычайно мобилен, если мы не захватим его врасплох и он успеет мобилизовать хотя бы сотню бойцов — нам придется худо. Он никогда не дерется в обороне, всегда атакует, местность, в которой находится или воюет, знает досконально. У нас просто не будет шансов.
Бородин задумался. Насчет личного времени Чепаева до сих пор не говорил ни один из участников или разработчиков операции. Агент в штабе красных тоже не упоминал об этой особенности начдива, а должен был. Может, не придавал этому значения, но почему тогда на это обращает внимание простой боец?
— Добро, вы меня убедили, — сказал полковник. — Но вопрос штурма и пленения Чепаева отнюдь не самый главный. Я не сомневаюсь, что ваши башибузуки обеспечат успех операции. Меня больше беспокоит, что мы станем делать потом.
— Отправим Чeпаева в Ставку.
— Через территории, занятые большевиками? На аэроплане? Давайте будем реалистами: наш рейд — отчаянная бравада. В нескольких десятках километров от нас сосредоточены основные силы красных, и то, что этот бок обнажен, ничего не значит — нас выбьют из Лбищенска через день-два, максимум — через неделю.
Подхорунжий удивленно посмотрел на полковника.
— Не нужно так на меня смотреть, вы сами должны понимать суть происходящего. Надеюсь, вы согласитесь со мной, что после завершения операции основная часть отряда должна немедленно отступить обратно в Каленый. На арьергард возложим тотальное уничтожение складов…
— У нас приказ держать оборону до подхода армии.
— Вы понимаете, что это напрасная трата сил и времени? Не удержит наша «армия» красных. Толстов — прекрасный стратег, но ему достались жалкие остатки войска. Нас сомнут, и ладно, если заставят отступить, а не раздавят.
— Вы так говорите, будто не будете принимать участия в штурме.
Бородин вздохнул.
— Я еще достаточно молод и полон сил, но посмотрите на меня: я развалина. Потому что в победу не верю, а мщение, которое движет вами, мне не понятно. Я в каждый бой иду как в последний. Так вот: возможно, в этом бою меня не станет. Я хотел бы, чтобы вы наплевали на белое движение и уводили людей за кордон.
— Это измена.
— Так расстреляйте меня.
Белоножкин опустил глаза.
— Ладно, бог с ним, с этим разговором, — махнул рукой Бородин. — Вы правы — не время для болтовни. Там, в блиндаже… я немного наследил. Прикажите убрать.
Диверсия
Сначала разбудили Петьку.
Взволнованный красноармеец из караула стоял перед заспанным Петькой, пучил глаза и громко шептал:
— Товарищ Исаев! Там такое! Там, в штабу…
— Что в штабу?
— Не знаю.
— Что — не знаешь?
— Что делать, не знаю.
— А старший караула?
— И старший не знает.
— Черт знает что! А от меня чего надо?
— Штаб заперт.
— В смысле — заперт?
— На замок заперт, а ключа у нас нет. В четыре утра смена караула, а Дениса Деревянки на посту нет.
— А кто есть?
— Никого.
— А старший почему сам не пришел с докладом?
— Боится.
— А ты, значит, не боишься.
— Я тоже боюсь, но я отважный.
— Ладно, отважный, пошли.
Штабная изба оказалась заперта, но не опечатана. Более ничего необычного не было. Петька посмотрел на часы — через десять минут пора будить Василия Ивановича, а тут такая ситуация непонятная. Старший караула стоял в стороне и нервно курил.
— Ключ есть у кого-нибудь? — спросил Петька.
— На гвоздике висит.
— Да вы что, нарочно, что ли?! Я вас под трибунал отдам! — гаркнул Петька. — Развели, понимаешь, не знаю что!
Он вбежал на крыльцо, сорвал с гвоздика ключ и открыл дверь.
Из избы потянуло дымком.
— Мать вашу, опять пожар, что ли? — Петька нюхнул воздух. — Будто тряпками горелыми пахнет. Ну-ка, сюда идите оба!
Караульные подбежали.
— Фонарик есть?
Старший достал карманный фонарик. Все трое вошли в избу. Зажгли керосинку, осмотрелись. Все, вроде, стояло на своих местах. В печке ничего не горело, и откуда шел запах, понять было невозможно.
