— Не мне, — Иноуэ отвел взгляд. — Японскому солдату… Наши воины стреляют лучше русских, у них лучше дисциплина и готовность идти до конца, но… Если бы фронт развалился, наши солдаты растерялись бы. Превратить их снова из обычных людей в воинов стало бы невозможно. Даже ради победы, даже ради спасения жизни они бы не стали слушаться того, кто по факту не имеет права командовать. Понимаете, мы разные, и Макаров умеет использовать это.
— А я читал записки того английского наблюдателя, Гамильтона, что ходит с армией Куроки, и он пишет, что именно мы — нация воинов. А русские — слишком мирные, слишком пассивные.
— И это правда! — яростно согласился Иноуэ. — Мы — воины, война — это порядок, и когда его нет, солдаты теряются. Вот проблема. Русские же из-за своей пассивности просто не могут отдаться панике с должной энергией, и любой сильный лидер снова может собрать и повести их за собой.
Он говорил и сам в глубине души не верил себе. Разве не глупо это: признавать силу врага за слабость? Но сказать что-то другое было слишком сложно. А тут еще и очередные неприятные новости. Дозорные заметили, как в их сторону выдвинулся один из полков Макарова, стоявший до этого в Ляояне.
— Загоняют нас вглубь Китая, — заметил Катиширикава. — Интересно, зачем?
— Не хотят, чтобы мы смогли ударить им во фланг, — ответил Иноуэ, продолжая размышлять. — И, скорее всего, они будут преследовать нас, пока мы не отойдем за железную дорогу до Инкоу. Было бы разумно не дать нам ей воспользоваться.
— Но тут только один полк. Разве мы не можем его разбить? Если ударить, как вы умеете…
— Мы, скорее всего, победим, — кивнул Иноуэ. — Но при этом останемся в тылу у русских, без снарядов, почти без патронов, с огромным количеством раненых… Это имело бы смысл, если бы кто-то мог не дать потом уже русским воспользоваться численным преимуществом. А так нас словно ловят на живца.
— То есть… Мы уходим — русским хорошо, мы сражаемся — да, они теряют полк, но мы в итоге теряем дивизию — им еще лучше.
— Если бы мы хоть немного знали их планы, было бы проще. Понимая, ради чего рискнуть, можно было бы нанести удар. А так… Отходим! В бой не вступать!
Последние приказы разлетелись по полкам, батальонам, ротам… Люди, которые еще недавно верили в победу и скорый конец войны, стиснули зубы и продолжили идти. Их учили, что порядок превыше всего. И пусть сейчас они отступают, но их время еще придет! Не может не прийти!
* * *
Сижу, копаюсь в пожелтевшей листве, думаю обо всем, что случилось за последние недели.
Мы откинули главные силы Оямы. В ту ночь, когда у нас почти закончились снаряды и я пустил на ту сторону диверсионные группы Шереметева, японцы не приняли вызов. Они ушли еще до того, как мы смогли вступить с ними в бой. Был очень велик соблазн снова пойти за ними, давить тем, что есть, и надеяться, что они так и не остановятся, пока мы не скинем их в море. Но мечты, мечты… Такое могло бы сработать с какими-то туземными войсками, но японцы уже скоро бы оправились, их армии насытились бы подходящими обозами со снарядами и патронами, и они бы дали бой, который мы, без своих тылов и снабжения, просто не смогли бы выиграть.
Поэтому я просто вернул всех назад. Тогда было достаточно и той гарантии, что японцы не пойдут в наступление в ближайшие недели. И этого хватило, чтобы стабилизировать фронт — не на героизме и удаче, а на чем-то более серьезном. Мы очистили тыл, отогнав дивизию Иноуэ и не дав ей зацепиться за И-Чжоу с нашими ранеными и железной дорогой. Мы дождались возвращения главных сил из Мукдена, словно и не было никакого сражения при Ляояне.
Вернулись Штакельберг, Бильдерлинг и Мищенко, смущенно отводящие от меня взгляды. Вернулся Самсонов, который честно выполнил каждый из данных ему приказов, но так неспешно, что это потеряло всякий смысл. Вернулись Куропаткин, министры, великий князь и даже наместник Алексеев, заполнив город суетой сотен свитских, желающих выслужиться перед своим начальством. Целый день они изучали подготовленные мной доклады, что-то смотрели сами, и вот пришло время. С минуты на минуту меня должны вызвать на большое собрание, чтобы решить, что делать дальше.
— Вячеслав Григорьевич, — вот меня и нашел поручик Огинский. — Вас ждут.
— Спасибо, — я поднялся, отряхнул руки и неспешно двинулся в сторону главного штаба.
— Я вас сразу предупрежу, — помощник Куропаткина обычно не говорил лишнего. Но не сегодня.
— О чем?
— На встрече присутствуют гражданские, поэтому имейте в виду, это не военный совет.
— Значит, политика.
— Не могу сказать… Вы же знаете, что к вам будут претензии?
— Знаю и… я готов, — на лице мелькнула улыбка.
Я на самом деле подготовился к возможным претензиям, причем не только с помощью «добро» от Куропаткина. На самом деле у меня были подозрения, что в случае чего наш главнокомандующий вполне может взять свое слово назад, и даже расшифровка телеграммы, которая лежит у меня в папке, ничего не изменит.
— Добрый день. Ваше сиятельство, ваше высокопревосходительство, ваше высокопревосходительство, господа… — я поприветствовал всех сидящих в зале, быстро осмотрев помещение.
И тут было на что глянуть. Обычный дом всего за день привели в божеский вид: поставили стекла в рамы, стены затянули плотной зеленой тканью, защитив от сквозняков и заодно добавив уюта. А главное, в центре появился огромный массивный стол из красного дерева — невольно пришло осознание, что его тут точно не было раньше, а значит, кто-то из начальства для солидности или по привычке притащил его с собой на поезде аж из самой России.
Во главе этого стола, словно подчеркивая, кто тут на самом деле будет все решать, сидел Сергей Александрович. Выглядел он немного болезненно, но в то же время бодро, и сразу становилось очевидно: чего бы великий князь ни хотел получить от этой встречи, он просто так не отступит. Справа от него сидел Куропаткин, сверкая невыспавшимися красными глазами. А вот Витте, раскинувшийся слева от Сергея Александровича, наоборот, смотрелся до неприличия бодро и хорошо. Последние два участника встречи, Плеве и Алексеев, сидели дальше всех, закопавшись в бумаги, и как будто вовсе не обратили внимание на мое появление.
— Давайте начнем с самого главного, — Витте бросил взгляд на великого князя, а потом подвинул на середину стола стопку расшифровок с кратким пересказом содержания основных газет цивилизованного мира. — Англия, Франция, Соединенные Штаты — в каждой из этих стран сегодня вышли статьи о вероломном нарушении условий мира и союза с Китаем со стороны Российской империи. Его Императорского Величество уже прислал телеграмму, чтобы мы разобрались в ситуации и доложили ему. Вы же понимаете, что своими действиями поставили в неловкое положение не только нас всех, но и корону?
Витте окинул меня пронзительным взглядом и снова откинулся на спинку своего стула. В его глазах на мгновение мелькнуло торжество и тут же пропало, а я невольно задумался о том, почему даже после большого сражения, после тысяч смертей важнее всего оказываются слова. Я бросил взгляд на Куропаткина — тот пока молчал, ну и ладно.
— Хорошо, что вы начали с газет, — я медленно и очень аккуратно потянул завязки на своей папке и вытащил оттуда точно такую же расшифровку последнего номера «Московских ведомостей». — Понимаю, что это отечественное издание, не иностранное, но все же.
— Не надо ерничать, Вячеслав Григорьевич. Что там?
— Всего лишь описание условий, в которых содержали наших солдат в городе И-Чжоу. Только описание, но, скажу честно, даже так получилось довольно красочно. Джек Лондон помогал в подготовке статьи, и он не скупился на образы. Впрочем, через месяц, когда до Москвы доедут фотографии, которые мы сделали на месте, читатели по всей России смогут полагаться не только на слова.
Мне показалось, что великий князь выругался про себя, добавив фамилию Милюкова. И да, при всем моем несогласии с этим человеком его готовность пустить в печать что угодно в обход цензуры сейчас играла мне на руку.
