В роте было четыре батареи, а батальоне — три роты. Тридцать шесть самоходок, первыми добравшиеся до фронта, за четырёхчасовой рейд просто уничтожили все немецкие пушки на фронте в полсотни километров и на глубину километров в десять. Причем из рейда вернулись уже сорок две машины: самоходчики притащили и шесть захваченных германцами во время наступления моих старых арттягачей. Ещё с десяток — просто сожгли… Все же, хотя внешне машины и были очень похожи, полдюйма брони тягача против дюйма на самоходке не играла. И если с тягача немцы начинали стрельбу из пулемёта, то шансов у него не оставалось.
Первый рейд самоходок так и остался исключением. Уже через неделю мои самоходки столкнулись с "панцерами" герра Майбаха, вооруженными "пиратской копией" сорокадвухмиллиметровой пушки Хочкисса. И хотя такой снаряд броню моих самоходок в лоб пробить не мог, но, скажем, сорвать колесо вполне даже получалось.
Впрочем, среди самоходчиков настроение оставалось прежним — "да и хрен бы с этими чудесами природы". В конце концов мы потеряли две машины, причем без экипажей, против восьми немецких. Но уже в конце ноября при попытке нападения на очередную германскую батарею наши нарвались на прикрывавшие её пушки со стволом уже не в полметра длиной, а в два — и тут потери составили четыре машины, из экипажей которых спастись удалось лишь троим. Агентура донесла, что пушки эти у Круппа получаются весьма хреновыми, ресурс ствола пока не превышает сотни выстрелов — разве что заводы выпускали их по сорок-сорок пять штук в сутки…
На Западном фронте Германия заняла Реймс. Однако в ответ Франция освободила Кале, Дюнкерк и Лилль, а затем объединенная армия французов, англичан и проснувшихся наконец бельгийцев вытеснила немцев из Бельгии. Именно вытеснила: с территории Франции их "отжимали" с севера на юг и сохранившиеся немецкие войска отступали к Седану и Реймсу — а на территории Бельгии располагались лишь небольшие оккупационные части ландвера, предпочитавшие отступление бою с сильно превосходящими силами.
На этом всё и закончилась: снег пошел. И в Бельгии, и в Польше — так что из-за невозможности активно применять технику война перешла в позиционную фазу.
Для мирной жизни в России от войны вроде как была польза: небывалый урожай тринадцатого года практически весь остался в стране и проблем с пропитанием народа не было. Цены на хлеб упали чуть ли не на четверть, да и прочие продукты заметно подешевели. Впрочем, народу радости это не прибавило: подорожали дрова. Не сильно, но заводы закрывались, зарплата накрывалась — и народу даже на дешёвую еду уже не хватало, а уж на дрова тем более…
Среди мелких промышленников зародилось соревнование "кто больше может сделать полезного для Армии" — правительство Львова пообещало первоочередное обеспечение топливом заводов, выполняющих оборонные заказы. Вот что мне особенно нравилось во всех демократических правительствах — так это постоянная готовность давать невыполнимые обещания: оборонные заказы раздавались любому, кто попросит. Ведь армии нужно всё: от стелек в сапоги до пушек главного калибра. Но когда в очереди первоочередников оказывается девяносто процентов механических заводов, то совершенно внезапно выясняется, что угля для них нет и взять его негде.
Самое смешное, что в этой ситуации хуже всего пришлось банкам: фирма с госзаказом первое время чрезвычайно легко получала кредит — государство гарантирует. А когда выяснялось, что эти гарантии не стоят и бумаги, на которых они были написаны, большая часть денег была уже истрачена — на закупку сырья, выплаты простаивающим рабочим, взятки армейским рекрутерам…
Больше всех повезло Волжско-Камскому банку: у них кредиты брал практически лишь один заемщик — я. Правление банка даже пошло на изменение своего Устава, запрещающего выдавать в одни руки больше, чем четверть кредитных ресурсов. То есть пункт-то в Уставе остался, но к нему добавили "исключение для компаний Александра Волкова". Банк был по моим масштабам небольшой, половины их ресурсов мне только на зарплаты хватало, а короткие — до месяца — зарплатные кредиты в годовом исчислении давали раза в полтора больше прибыли банку, чем любые другие. Вдобавок — после голодной зимы двенадцатого года — в банке точно знали, что у меня где-то припрятано минимум миллионов пятьдесят в тяжёлых жёлтых кружочках, так что риск невозврата был близок к нулю. Эти ребята предпочитали кормиться из гарантированной кормушки, но и они влетели миллионов на двадцать… А насколько влетели другие — большей частью совершенно спекулятивные — банки, мне было даже страшно представить: к началу четырнадцатого года только в правительство поступили запросы от банков на два с лишним миллиарда рублей.
Но князь — он всегда князь, даже если и работает премьером. Львов банкирам быстро объяснил, что правительство гарантировало лишь оплату готового продукта, и вовсе не банкам, а промышленникам. А раз те продукт не сделали, то и платить, собственно, не за что…
Со злорадством узнав, что банк Маштаньянца разорился полностью, а все имущество этого армянофашиста назначено на распродажу для покрытия убытков, я быстренько выкупил остатки нефтяных активов у правительства, и теперь у меня действительно образовалась "русская Стандард Ойл": девяносто восемь процентов нефтедобычи теперь осуществлялось моими компаниями. Еще два процента принадлежали грозненским казакам, но у этих ребят хватало ума ценовой демпинг мне не устраивать. Даже напротив — они попросили меня информировать их заранее о возможных изменениях цен, дабы соответствовать.
Ну соответствовать-то нетрудно, цены у меня, конечно, были невысокие — но не в убыток. К тому же мазут в цене почти с керосином сравнялся, а лигроин, которого из грозненской нефти выходил в изобилии, я сам у казаков скупал — для тракторов к будущей посевной очень пригодится.
Всё же русская промышленность не загнулась полностью, но тут уж в полной мере надо отдать должное предприимчивости русских мужиков, правительству — ну и Юре Луховицкому.
Луховицкий придумал очень интересную печку: в нее загружалось — в довольно узкие щели-секции — пара кубов всякого рубленного хвороста, щепок и прочих древесных отходов, а потом она наглухо закрывалась крышкой. В топку тоже грузили аналогичный мусор — но через некоторое время хворост в закрытых секциях с раскаленными до красна стенками начинал обугливаться — а выходящие газы направлялись в горелки той же топки. Горелка — это всего лишь труба с мелкими дырочками, сама печка — сварная из листового железа коробка весом около тонны. И ценой с полтораста рублей — но в ней уже древесного угля можно было в день пару тонн нажечь. Не за день, за сутки — но если пуд угля стоит в городе копеек двадцать, то те, кому у печки круглосуточно стоять, всегда найдутся.
Брикетёр был подороже, вместе с керосиновым мотором в двенадцать сил он уже стоил почти восемьсот рублей — но один он мог угольных брикетов напечь в сутки тонн десять. Так что дюжина таких агрегатов в день, выпускаемых Керченским судостроительным, улетали со свистом. А печки, кроме моих заводов, начали выпускать еще десятка два чужих.
Правительство, в свою очередь, выделило из государственных резервов леса, которые упомянутый хворост должны были обеспечить — и уже в феврале большинство простаивающих фабрик как-то заработало. Много в России лесов… было. Надеюсь, новые всё же вырастут — судя по всему, уже в следующем году таких проблем с топливом не будет.
Хотя я честно не понимал тех предпринимателей, которые просто наперегонки — и очень за большие деньги — бросились в шахтостроительство. Сейчас уголь дорог, а будет ли высокая цена хотя бы на следующий год — это вопрос спорный. Постройка же шахты — дело дорогое, сажень главного ствола обходилась (со всем оборудованием) рублей в четыреста. А средняя глубина новых шахт на Донбассе была уже за сто метров. Впрочем, пусть строят, не мне же за эти шахты платить — а то, что это самое оборудование большей частью с моих заводов поставляется, и вовсе не даром — это правильно. Потому что у меня своих уже развлечений хватало, и затраты на них были совсем не маленькими.
