Звездная Кровь. Изгой XI (СИ) - Елисеев Алексей Станиславович

— Всё действительно настолько прекрасно?

— Нет, — ответил я, криво усмехнувшись в ответ. — Просто пытаюсь хоть немного остудить голову, пока она не загорелась открытым пламенем прямо на плечах. Будешь?

— Давай, — коротко согласился капитан «Золотого Дрейка».

— Посуда там, в шкафу.

Он понимающе хмыкнул, подошёл к массивному деревянному шкафу, достал второй тяжёлый стакан и аккуратно поставил его на карту рядом с моим.

— Только не жадничай, — предупредил Соболь, глядя, как я наклоняю горлышко. — Я сегодня тоже имел сомнительную честь во всех подробностях любоваться перспективами нашего ближайшего будущего.

Я налил нам обоим совсем немного, отмеряя порции не по-праздничному щедро, а ровно столько, сколько необходимо, когда имеешь дело не с весёлым застольем, а с сильнодействующим лекарством от душевных ран. Первый же глоток агрессивно обжёг рот, язык и гортань, и только потом этот жидкий огонь пошёл дальше — вниз, под ключицы, разливаясь в груди и ударяя в затылок, ровно туда, где весь этот бесконечный день сидела сдавливающая череп металлическая скоба. Сама скоба, разумеется, никуда чудесным образом не исчезла, ничто в этой реальности так просто не рассасывается от глотка спиртного, но её хватку хотя бы милосердно отпустило на пол-оборота, и для меня сейчас этого уже было вполне достаточно.

Некоторое время мы просто сидели в креслах друг напротив друга в полном молчании, разделяя ту форму усталого понимания, которая не требует заполнять эфир бессмысленным трёпом. За тёмным окном блестела чёрная вода городского канала, а на столе перед нами белела расстеленная карта, на которой, если смотреть на вещи честно и без утешительной лжи, никакой красивой победы не просматривалось даже близко. На её исчерканной поверхности вообще не было ничего красивого, там были лишь неумолимое время, безжалостные расстояния, критические узлы обороны, складки местности, водные течения, глубины фарватера и стремительно растущая кровавая цена каждого следующего прожитого дня. Рядом с картой небрежной стопкой лежали несколько пухлых папок с документами, которые недавно принёс Локи, но у меня до сих пор физически не нашлось времени ими заняться, как не нашлось его и у Даны, загруженной управлением всем нашим беспокойным хозяйством, вот они и скопились на краю стола.

— Очень хороший напиток, — авторитетно констатировал Соболь, сделав второй, совсем крошечный глоток и оценивая послевкусие. — Сразу видно, что эта Руна создавалась знающим человеком и отнюдь не ради пустых понтов.

Я молча кивнул, соглашаясь с его оценкой. Алексей отставил свой стакан, положил широкую ладонь на измятый край карты и посмотрел на меня тем своим особенным, проницательным взглядом, в котором почти никогда не бывало лишнего, размягчающего сочувствия, зато всегда с избытком хватало жёсткости и точности.

— Что там произошло, Кир? — негромко спросил он.

— Что конкретно ты имеешь в виду?

— Я не знаю характера ваших взаимоотношений до конца… Может быть, я лезу совершенно не в своё дело, но… Ами сейчас активно грузит своих боевых кархов на баржи, — начал Соболь, не сводя с меня взгляда. — У вас не получилось договориться, или вы в очередной раз крепко повздорили?

Я позволил себе короткую, усталую усмешку и, не вдаваясь в лишние дипломатические тонкости, в общих чертах обрисовал ему суть предстоящей диверсионной миссии нашего бывшего инквизитора. Пока я монотонно излагал план, неотрывно смотрел на испещрённую пометками карту и с облегчением чувствовал, как рунный напиток медленно, но верно плавит тупую, давящую вязкость в моей голове, а на её месте постепенно проступает холодный, предельно неприятный, но жизненно необходимый контур тактической мысли — тот самый контур, который ты обычно стараешься отодвинуть от себя как можно дальше, пока ситуация ещё позволяет цепляться за иллюзии.

— Так что эти кочевники — наша единственная козырная карта, Лёш, — закончил я своё объяснение, постучав пальцем по столешнице. — Нам нужно просто удержать город любой ценой, пока эта карта не сыграет и не разорвёт им логистику, а для этого нам позарез нужна надёжная страховка.

— Какая именно страховка, Кир? — нахмурился он, подавшись вперёд.

Вместо лишних слов я медленно провёл указательным пальцем по бумаге, очерчивая на карте внутренний периметр старых городских стен, ведя линию по каналам, по складам, по мостам и по тем жилым кварталам, которые ещё вчера казались обычным гражданским городом, а сегодня, в моём перестроенном войной сознании, уже начали стремительно превращаться в следующий, куда более компактный рубеж обороны.

— Если они всё-таки продавят наш первый рубеж обороны, — произнёс я медленно, взвешивая каждое слово, — а они, судя по всему, вполне могут это сделать, учитывая, что их артиллерия с каждым часом бьёт всё точнее и злее, то я совершенно не собираюсь устраивать красивую, но бессмысленную героическую гибель в проломах наших внешних стен. Мы отведём во внутренний контур всех, а до этого момента мы должны будем заранее перебросить туда всё, что только можно спасти. Запасы продовольствия. Оружие. Медицину. Мы подготовим всех своих командиров заранее, чётко расписав, кто, когда и какими маршрутами отходит на новые позиции. И мы не станем называть это даже словом «отступление». Для всех непричастных это будет выглядеть просто… как более плотный и надежный боевой порядок.

Соболь замолчал, переваривая услышанное, и молчал он именно потому, что своим цепким умом сразу же понял всю подноготную моего решения.

— Тактическая перегруппировка значит… Второй периметр стен, — утвердительно сказал он наконец, не выражая ни одобрения, ни протеста.

— Называй это как хочешь, Лёш… Но мы действительно можем просто не удержаться на внешнем радиусе, если они навалятся всей массой.

— Я и не собирался спорить или кричать об этом на каждом углу, — спокойно парировал Соболь. — Потому что, если сказать подобные вещи вслух, одна половина ополчения тут же решит, что ты уже мысленно сдал город и предал их, а вторая половина немедленно решит героически и абсолютно бесполезно сдохнуть в неравном бою, сорвав любой организованный маневр.

— Именно об этом я и говорю…

Я взял свой стакан, сделал ещё один обжигающий глоток и на секунду устало прикрыл глаза, отгораживаясь от тусклого света лампы. Вкус бренди оставался всё тем же — сложный букет из цветов, обманчивой сладости, бьющей по мозгам крепости и терпкой травяной горечи. И за всем этим букетом, под слоем алкогольного тепла, передо мной медленно, во весь свой неприглядный рост, вставала простая и предельно мерзкая правда моей нынешней жизни: командиру иногда приходится тратить свои силы не на то, чтобы заботиться о красивой и триумфальной победе, а на то, чтобы хладнокровно планировать, как проиграть первый раунд помедленнее, подороже продать каждый метр земли и не дать этому локальному поражению сразу же превратиться в кровавую мясорубку для всех тех людей, которые имели неосторожность тебе довериться.

— Знаешь, что во всём этом самое паршивое? — спросил я, всё ещё не открывая глаз.

— Даже не заставляй меня выбирать из десятка очевидных вариантов, — хмыкнул капитан.

— То, что это решение — не трусость. Вот если бы это было банальное человеческое малодушие или страх за свою шкуру — я бы хоть сам себя мог легче и понятнее ненавидеть. А так мне приходится скрипеть зубами, но признавать, что это, наверное, единственно взрослое и ответственное решение из всех оставшихся.

Соболь усмехнулся, и в его голосе не было ни капли радости.

— Война вообще крайне редко оставляет человеку такое роскошное удовольствие — презирать себя за что-нибудь простое и однозначное. Обычно всё куда скучнее, грязнее и сложнее. И да, ты прав — это никакая не трусость. Это именно та специфическая форма ледяной трезвости, которую неопытные люди очень любят путать с предательством ровно до того момента, пока она не спасает им шкуру в безнадежной ситуации.

Я наконец открыл глаза, посмотрел на измятую карту, на тяжёлую руку Алексея, неподвижно лежащую на полированном столе, на свой полупустой стакан, на гранёную бутылку из Руны и, в самом конце, на тёмное окно, за стеклом которого ничего сегодня не кончалось и уж тем более ничего не обещало закончиться завтрашним утром.