"Фантастика 2026-30". Компиляция. Книги 1-13 (СИ) - Дмитриев Олег

Это было удивительно, но бородач оказался великолепным оратором. Мы со Всеславом были уверены, что на благодарности за чудесное спасение Ингеборги всё и закончится, но Малкольм удивил. После самого важного лично для него он перешёл на масштаб страны, а там и до глобального добрался. Король благодарил воинов за поддержку и жителей за то, видимо, что дожили до светлого денёчка. Выражал глубокую признательность союзникам, что смогли поддержать его страну и народ в такой непростой момент, и Богам, за то, что не оставили эту землю без пригляда. И без чудес. Которых стало ощутимо много с приходом друзей из-за моря, тех, кто не стал сеять разрушения и смерть, хотя в том, что эти могли бы, ни у кого не было и тени сомнения. А под конец, поглядывая уже на тень, что всё ближе подбиралась к правому столу, за которым сидел сам Клайд Вулвер с очень похожими на него мужчинами, а вокруг лежали, высунув языки, громадные кудлатые ку-фил, резюмировал:

— Среди нас, друзья, великий воин и мудрец, величайший лекарь, Всеслав Мудрый. И я мало встречал тех, кому прозвание, данное людьми, подходило бы больше. Я даже немного опечален тем, что наши дорогие гости вскоре покинут нас, возвращаясь в свои дома́, где ждут их из похода родные. Потому что разговоры с этим правителем мне пришлись очень по душе. Я бы о многом поговорил с ним, многому поучился у него, на чьих землях могли бы уместиться страны каждого из здешних вождей разом. А границы государств, что вошли в дружеский союз с Русью и близко не представить ни Генриху, ни Роману Диогену. Этот новый союз сравним разве что с великой империей старого Рима. Но золоту ни к чему позолота, — тряхнул он головой, будто отогнав какую-то другую мысль, не дав речи свернуть не в ту сторону, — встретим же, поприветствуем его! Да здравствует Всеслав Мудрый!

И крики снова полетели над Всеславовым полем. Но на этот раз от них не бросало в дрожь. Эти были живыми, от живых и для живого.

— Благодарю тебя, мой добрый друг, брат мой Малкольм! — провозгласил, будто принимая алаверды, Чародей. Бросив взгляд вправо. Время поджимало.

— Я рад видеть здесь каждого из вас, друзья! Живыми и здоровыми, радостными и счастливыми. По пути сюда и здесь нам и вправду встречалось всякое. И дома приходилось видеть много такого, о чём не стоит вспоминать на празднике, в кругу близких. И я на самом деле счастлив тому, что мы смогли прекратить сумасшедшую войну, что вели эти годы против вас норманны. Король Малкольм уже сказал, у нас за морем много земли. И мы любим её, как мать, каждую доли́ну, каждый луг, каждый перелесок. Так же, как вы, друзья, любите свою, от приморских равнин до крутых гор севера. И тем мы похожи! И тем милы Богам, заповедавшим любить и беречь свою землю!

Рёв и вой поднялся до небес. Включились даже псы, не в силах молчать. Народ вскакивал с мест, вопил, махал руками, обнимался.

Всеслав подал знак Яну, что еле уловимо кивнул и отошёл за помост.

— Слушайте меня, люди добрые! — рык Чародея, его поднятые и распростёртые во взмахе руки утихомирили живой океан удивительно быстро. Все глаза сошлись на нём и почти охрипшем толмаче-архиепископе.

— То, что наша Белая Русь и ваша Альба станут жить в мире и братской любви, по́ сердцу Богам! Они рады этому. Но я не стану вам нести Их волю своими словами, и сам же призываю верить Им самим, а не тем, кто говорит вместо них. Пусть скажут сами!

И он с силой хлопнул, резко сведя ладони.

Первый хлопо́к разнёсся над полем звонко, но быстро утонул в шёпоте замерших зрителей. Второй было слышно ещё хуже, народ начинал переглядываться непонимающе и спрашивать друг у друга, видимо, что это тут происходит. И только наши и союзные воины, наученные, зажмурилась, зажали уши и открыли рты, изумляя местных.

Третий хлопо́к будто расколол небо над головами

Белое облако, небольшое на огромном, начинавшем темнеть небе, медленно расширялось, окрашиваясь в розово-багряные цвета́ заката. И при определённой доле фантазии в нём можно было разглядеть огромное человеческое лицо. Ну, или овечку, да.

Поле, только что разом вздрогнувшее, присевшеее или подскочившее от небывалого звука, подняло восторженный вой.

— Мы все здесь помним, чтим и верим в тебя! И пусть в разных странах и даже племенах тебя величают по-разному, но верят и почитают одинаково, Боже! — твёрдым звенящим от напряжения голосом обратился Чародей к пороховому дыму от одного из последних Яновых зарядов. И с удовольствием отметил, как накрыл поле гудящий и странно, неожиданно вибрирующий бархатный бас архиепископа. По жёстким скулам и изрезанным морщинами и шрамами щекам Стиганда Секиры текли слёзы. Он смотрел на Бога. Он видел его своими глазами. Как и любой здесь.

— Благодарим тебя, Великий! Те, кому ты и равные Тебе сохранили жизни, навсегда запомнят этот день и поведают о том детям, а те — своим детям. Вера и память продолжат жить вечно, как Мировое Древо, как ду́ши тех, кто приближал этот день, но не дошёл до него по земле, уйдя на небо. Как свет Солнца, как хлеб, что Ты даёшь нам.

Гул старого викинга вышел на какой-то реактивный уровень, роняя людей на колени сотнями. А потом навалилась резкая, внезапная тишина. Потому что из-за холма, в недостижимой далёкой выси, показались ангелы. И пошёл дождь.

— А не будет ли в том обиды Им, княже? — заметно робея, спросил-таки Лешко?

— Чем же? Тем, что вера в Них запылает с новой силой, как долгожданный костёр в непроглядной зимней мгле? Тем, что славу и хвалу Им станут петь тысячи? — уточнил Чародей.

— Ну да, пьяв ты, конечно. А точно надо пове́ьх одёжи ещё и исподнее натянуть?

— Вы, братцы, суть ду́ши павших героев. На ваших крылах и они полетят над живыми, последние приветы передавая да волю Божью. Никак нельзя, чтоб хоть пятнышко тёмное нашлось. Хоть и не шибко вас видно будет, но черноты не допусти мне, понял?

— Сделаем, княже! — Ика́й ударил кулаком по левой стороне пусть не широкой, но крепкой груди.

Дождь был из хлеба. Зерно, крупное, чистое, одно к одному, падало с небес, щедро разбрасываемое воздушными сеятелями. Мы переживали, конечно, как бы не посекло, глаза не попортило зрителям, набрав скорость с высоты, но теперь успокоились. Дураков совсем уж дурацких не нашлось, и рефлексы у всех работали, никто не поймал зёрнышка глазом. В раззявленные рты попало многим. Да, всё поле засеять не совсем получилось, не специалист я ни в аэродинамике, ни в посевны́х работах, не смог точно рассчитать нужную высоту пролёта и скорости его не знал. Но и так вышло чудесно.

Три белокрылых фигуры небывалых размеров, которых до сих пор тут видели единожды, и лишь те, кто присутствовал при моменте, когда Дувр становился Аннарю́сом, проскользили над полем, сбросив мирный наконец-то груз, и влетели в начавшее уже рассеиваться дымное облако. Бело-багряный дым на фоне тёмно-синего неба завертелся водоворотами слева и справа от каждой из них. И это было очень, очень красиво и величественно.

Глава 22

К знакомым берегам

Прощались в устье Ставр-реки. Местные, веками звавшие её на здешний лад, Стур, всё чаще пользовались нашим вариантом произношение, хоть у них и получалось ни то, ни сё, то Стаур, а то и вовсе Стауэр. Поди знай теперь, в чью честь назовут самую известную башню Лондона и мостик при ней. И построят ли их вообще, кстати говоря. Малкольм вполне мог сделать столицей любой из городов севернее, а то и вокруг Кентербери развернуться. Места ему там нравились. Памятные были.

Инга продолжала кататься на полюбившемся креслице, но хоть ногу теперь держала нормально, на подножке, а не том длинном подлокотнике, выставив вперёд, как дуло пушки. Швы я снимал сам, не уставая поражаться скорости заживления. До белой королевы меня так удивил, помнится, только Кузьма, наставник юных негодяев. Как-то они там? Мысли о доме всё чаще приходили и задерживались надолго. И впрямь загостились мы в чужих краях.

Много хороших и добрых слов сказали нам и чета монархов, и архиепископ, и старый друид. Говорили и кончанские старосты, или как тут называли глав районов и поселений, и старейшины кланов. Самуил, торговец разным товаром, так и вовсе разрыдался от нахлынувших чувств. И мы со Всеславом почти верили в то, что природная жадность среди них была не самым сильным. И зависть. Потому что с нами отправлялся не он, а его двоюродный брат по имени Моисей, который едва не разломал нам с князем все устоявшиеся каноны восприятия иудейского племени. Мойша был лысым, нос имел сломанный до полного национального сглаживания, кулаки пудовые, плечи почти как у Гарасима и взгляд, вполне подошедший бы молодому Ставру Черниговскому. Вот, говорю же — загостились.