Взвилось и загудело пламя вечного негасимого огня, поднятое усилившимся ветром. Загудел он в скалах, и показалось, что сами они начали говорить раньше, чем зазвучала под ними человеческая речь. Которую мы со Всеславом слышали, но не ушами. Слова переплетались между собой, отражаясь гулким эхом друг от друга, как бывало и у нас. Только в этот раз голосом Великого Волхва говорили не два и не три человека. И в том, что говорили именно люди, уверенности не было никакой.
— Внемли же, князь русов. Тот, в ком живут предок и потомок, тот, чьи руки отправляют за Кромку врагов и возвращают из-за неё друзей. Вам, двум душам древнего рода, нашедшим себе место в одном теле, говорят Вечные и Незримые, Справедливые и Всемогущие. Вам, собравшим под стягом своим пять частей Белой земли, куда разошлись первые праведные люди от колыбели мира. Вам, вернувшим на эти земли мир и лад.
Это не было похоже ни на что, виденное и слышанное ни одним из нас раньше. Или позже, если говорить обо мне. Гул и рокот голосов, принадлежавших не то ветру, не то скалам, напоминал одновременно и рёв турбин двадцать первых «МИГов» на взлёте, и грохот лопастей звена «МИ-24» над Баграмом, и давящий прямо на душу звук винтов «АН-12», тех самых «Чёрных тюльпанов». Хлынувшие ледяной волной воспоминания заморозили. «Сотый» Баграмский медбат. Тринадцатый госпиталь, упиравшийся забором в аэродром. Господи, я так надеялся, что давно-давно всё это позабыл…
— Вы знаете оба о том, какой доброй и щедрой была, есть и будет Родная земля. И оба знаете, что происходит, когда кому-то приходит чёрная мысль о том, чтобы её поработить, разбить, подчинить. И как долго потом приходит она в себя. Но приходит всегда, не бывало и не будет никогда иначе. Ведомо вам и о том, кто и даже когда может надумать посягать на неё. Многое дано вам, потому и спрос с вас особый. Но до той поры, пока вы и потомки ваши будут хранить Землю, Честь и Правду — быть ла́ду на миру́. В этих вечных скалах всегда найдёте вы друзей и помощь.
Голоса́ продолжали давить, жать, гнуть к земле. Слышался в них рёв лесных и степных пожаров, после которых от спелых хлебо́в и тех, кто сеял их, не оставалось на скорбной серой земле даже пепла. Слышались крики и вой раненых и умиравших, свист сотен клинков, треск щитов, щелчки тетив и визг лошадей. Тяжкий, страшный, хрипло-надрывный вдовий крик. И волчий вой на тризне.
— Встанут, приди нужда, как нынче, плечом к плечу с вами народы с Полуночи и Полудня, с Восхода и с Заката. Многое доведётся пережить того, что ни единому смертному не под силу. Да только двое вас. Суждено Врачу убивать. Будет Воин терять друзей и близких. Но пока верят Боги в вас, как и вы в Них. И в непостижимой мудрости и любви своей велят спросить: хотите ли вы бросить груз этот? Вернуть телу одного хозяина, освободить, отпустить на покой чужую душу?
— Нет! — наши голоса грянули так, что, кажется, вздрогнули вечные скалы и отшатнулся пламень гигантского костра.
— Быть по сему. Снова порадовали вы Вечных. Мир тебе, Серый Волк Белой Земли. Мир вам обоим.
Когда мы смогли отвести взор от опадавшего на глазах оранжево-алого цветка священного костра, на скале уже никого не было. Белоглазый дед исчез. Утих ветер. Только сердце, одно на двоих, продолжало колотиться в нас также, как и прежде.
Над тихой водой плыл дымо́к. Странно, тишь стояла небывалая, даже ря́би на чёрной поверхности бухточки не было, недвижно замерли еле видимые в темноте силуэты лодий, а светлые во мраке пряди дыма тянулись влево, к Варяжскому заливу, будто сами собой. Небо, удивительно высокое и чистое, смотрелось в непроглядную морскую гладь бесчисленным количеством белых звёзд. Да иногда взлетали ему навстречу жёлто-красные искры от костра, когда сидевший возле него великий князь чуть поправлял палкой дрова. Поднявшись над землёй, они гасли, не одолев и тысячной доли пути до своих небесных родичей. Таких похожих, но таких разных.
Кажется, впервые за всё то время, что я был здесь, в средневековой Руси, мы со Всеславом молчали так долго. Не обсуждали что-то из его или моей памяти, не смеялись над старыми или новыми хохмами, ничего не планировали и ни к чему не готовились. Просто сидели и смотрели на огонь костра, такой маленький, тихий, мирный, так непохожий на полыхавший на скале. И точно такой же.
Говорить как-то было не о чем. Думать поводов было гораздо больше, конечно, но тоже как-то не тянуло. Было стойкое ощущение того, что впервые, пожалуй, за почти что год нашего с ним общежития, выдалось несколько мгновений одиночества. Не для того, чтобы отдохнуть друг от друга. А чтобы отдохнуть от самих себя. Твёрдо зная, что тот, второй, здесь, рядом. И обязательно придёт на помощь. И сделает всё в точности так же, как и ты. Как один и тот же человек.
Рысь подошёл бесшумно и уселся рядом, не издав ни звука, ни камушка не шевельнув, не прошуршав одеждой, не звякнув оружием. Как тень. На огонь снова смотрело три пары глаз: медово-жёлтые, серо-зелёные… и мои. Никакие.
Всеслав отвёл взгляд от пламени и чуть качнул головой снизу вверх, будто спрашивая: «Чего?». Гнат еле заметно склонил голову влево, поведя бородой, словно отвечая: «Ничего, всё хорошо». Третий у огня, с которым можно было говорить вовсе без слов.
Он дёрнул подбородком и чуть скосил глаза наверх и влево, на белые скалы за спиной. «Как побеседовали?». Чародей кивнул, прикрыв глаза. И вздохнул. «Ладно поговорили. Силён старик». Рысь ответил точно таким же вздохом. «Это да, ещё как силён».
Когда-то давно старший сын привёз мне почитать книжку, что здо́рово его зацепила. Он у меня парень увлекающийся, читающий, вдумчивый. Книжку ту написал какой-то известный в узких кругах учёный, не то психолог, не то социолог, в общем, из тех сфер, в каких я не разбирался, да и не стремился особо. Моя работа была всегда прочно связана с реальностью, кровью, костями и дерьмом, а с отвлечёнными материями я, после того, как сдал экзамены по политэкономии и максизму-ленинизму, принципиально старался не сталкиваться. Там ещё и название у книжки было странное, не то «Смех колдуна», не то что-то в этом духе. Старший любил такое, чтоб про ведунов, ведьмаков и прочих волкодавов. Вот в той самой книжке, оказавшейся довольно интересной, кстати, и было описание чего-то похожего.
Собирались у огня два жителя Крайнего Севера. Один приезжал в гости к другому с соседнего стойбища, неподалёку, всего пару дней на нартах. Пили чай, потягивали трубочки. А потом гость уезжал обратно. Не сказав и не услышав ни слова. Я, помнится, бывая в Заполярье, и сам встречался с подобным. Тамошние лопари и саамы были по большей части людьми молчаливыми, как камни, снег или льды их суровой, но прекрасной Родины. Притом, что слов, обозначавших скрип того же снега под лыжами или полозьями нарт в их наречиях было с десяток. Они мне тогда казались эдакими вождями краснокожих, которым претило общаться с трепачами, баловнями южных широт. Южане часто шутили и смеялись над ними, считая нелюдимыми и недалёкими. Аборигены никогда не злились или обижались в ответ, совершенно по-буддистски не считая болтунов в принципе, никак. Из их глаз смотрела на меня бесконечная мудрая вечность, тёмные гранитные сейды-валуны, стылая тайна полыньи бездонного озера.
Было в той книге и про другое. Когда, зажигая костёр или простую свечу, мог один человек говорить с другим. И для разговора не нужно было, чтобы собеседник находился с ним за одним столом, в одном городе, в одной стране или хотя бы среди живых.
Я никогда не увлекался и не верил в мистику, эзотерику и прочие потусторонние штуки. Теперь же в возможности переселения душ сомневаться не приходилось, в силу вполне объективных обстоятельств. Значит, вполне могли оказаться возможными и иные явления, допускать которые мозг, воспитанный советскими школой и институтом, долгой и не всегда простой жизнью, не спешил. Да, раньше я в подобное не верил. Я доживал оставшееся мне время, гуляя с озорным псом, глядя за тем, как течёт река, слушая квохтание кур и механической девки из-за соседского забора. Мы белили с женой яблони по осени, сажали картошку по весне, ждали круглый год приезда сыновей и друзей. Друзей, которых с каждым годом становилось всё меньше.
