— Гнат, — голос был сдавленным и каким-то вибрирующим. Говорить было тоже тяжело. Рысь возник рядом мгновенно. — Смотри, придержать его нужно. Крепко, но так, чтоб не поломать. Шевелиться он не должен вовсе.
Друг кивнул отрывисто. В глазах его что-то очень настораживало, но думать об этом было совершенно некогда. Мало ли, когда откажет этот сканер в ладони? Сейчас замолчат дедушки — и я ослепну. Нет, памяти, и моя, и встревоженная Всеславова, наверняка сохранили «снимки» навечно, но упускать такую возможность было бы глупо и обидно.
Заслава положил на лавку, головой к матери, которая искусала губы в кровь, ногами к Энгелю, который, кажется, не падал в обморок только потому, что просто забыл. Ногу мальчишки свесил с лавки. Сидение на удачу было высоким, до пола ступня не доставала. И нога прямо на глазах стала выпрямляться. Странно, обычно мышцы даже при общем наркозе расслабляются минут через пятнадцать-двадцать, а не вот так, сразу. Хотя это совсем не единственная странность за сегодня, одной больше, одной меньше…
Показав Гнату, как именно и где нужно было фиксировать мальчика, я согнул его ногу в бедре и колене. Основанием левой ладони упёрся в подколенную ямку, а правой рукой чуть повернул голень. И даже не «глядя ладонью» увидел, как подходит головка кости ко впадине и входит в неё со щелчком. От которого подскочили мать и отец Заслава. А Рысь только икнул, но не сдвинулся ни на миллиметр. Проведя над суставом рукой, проверил: да, всё было в порядке. Дело было за малым — найти где-нибудь поблизости шину Белера, чтоб вытянуть ногу и исключить возможность того, что подвижный мальчонка случайно испортит мне всю работу, а себе походку. Но додумать эту мысль я не успел. Потому что упал и выключился, как телевизор из розетки.
— Хельги так не мог, — раздался голос.
Я стоял на краю той самой площадки, где вокруг негасимого костра выстроились кольцом вечные чуры-истуканы. Рядом был Стоислав. Зрячий. Его ярко-голубые глаза на старом лице смотрелись непривычно и невероятно.
— Он жив? — спросил я первое, что пришло на ум.
— Гляди-ка, и впрямь не о себе первые слова, — усмехнулся старик. — Ладно с ними всё, и с мальцом, и со Всеславом. Мордатый сакс только с лавки опал, дух от него едва не отлетел от переживаний. Впечатлительный оказался, а так с виду и не подумаешь.
— Заслава перевязать надо туго, чтоб ногой не дёрнул, как в себя придёт, — продолжил я говорить о том, что считал главным и единственно важном.
— Охолони малость, гость далёкий, — выставил ладони дед, не прекращая улыбаться. — Мы пока здесь беседы ведём, там, в дому́, мига малого не пройдёт. А как воротимся — сам всё и сладишь. Чую, вернее тебя ни у кого не выйдет. Много, знать, довелось людей исцелять?
Наверное, там тоже был какой-то гипноз или что-то вроде того. Глядя в небесно-голубые чистые глаза древней души, я начал говорить. Вспоминая давно позабытые мелочи и детали, о которых, кажется, и сам не знал. О родителях, о войне, о голоде и холоде, самых ярких воспоминаниях детства. Об учёбе и работе, которых в жизни мой было больше всего. О жёнах и детях. О стране и мире. Обо всём, что знал, что видел и что оставил там, в своём прошлом будущем. Стоислав слушал невероятно внимательно и чутко, редкими вопросами подстёгивая и направляя эту скачку воспоминаний. Я только потом задумался о том, что «скачка» в том случае могла быть и от слова «скакать», и от «скачивать». Дед явно очень внимательно запоминал услышанное, анализировал и сравнивал, наверное, с тем, что уже знал до меня. Что могла знать всеведущая душа Великого Волхва, какие возможности были доступны ему — почему-то даже думать не хотелось.
А потом, будто отдариваясь за то, что узнал от меня, заговорил и он.
— Славка!
Рысьин голос начался с низкого глубокого утробного свиста-рокота, длившегося несколько секунд, потом зазвучал странный мычащий гул, и лишь к последней «а» в имени друга скорость звука вернулась к привычной, нормальной. За это время я успел увидеть по пути в тело, что стояло на коленях возле лавки, как поклонился шести старикам в белых одеяниях Всеслав. И будто по невидимой лестнице спустился из-под высоких стропил вниз. Как раз в то время, в какое я появился посреди зала. К замершей фигуре великого князя мы подошли одновременно, обнявшись за плечи. Искренне радуясь встрече. И тому, что истории суждено было продолжиться.
Меня в тело провожал Великий Волхв, глаза которого теряли цвет, становясь белыми, как вечное «волчье солнышко». Князя — шестеро Старших, глядя на него, как на любимого сына, защитившего диплом. Слева начал клониться к полу закативший невероятно давно или вот только мгновение назад глаза Энгель. Ускорила свой полёт слеза Милонеги, упав на тёмное пятно синяка одной её руки, оставленное пальцами другой. Платок, выскользнувший, когда щёлкнула сочно кость её сына, вставая на место, почти долетел до тёсаных плах пола.
— Тут я, не кричи, — сказал Чародей, открывая глаза. Глядя на крепко спавшего почти тёзку. Поймав левой рукой сползавшего с лавки саксонского зодчего. Ещё до того, как распахнулись его собственные веки.
— Хвала Богам! — прошептал Гнатка, и взгляд его скакал по Всеславовой фигуре, будто проверяя: жив ли? Цел ли? Тот ли? Всё чаще возвращаясь к глазам друга детства. В которых пропадало, затухая, оранжево-жёлтое пламя. Оставляя лишь привычный солнечный ободок вокруг зрачка.
— И не говори, друже, — выдохнул великий князь. Тогда ещё не знавший, что дар Старых Богов станет проклятием.
Эпилог
Заслав проспал до позднего вечера. И перепугался очень, увидев свою левую ногу перетянутой обручами и прутьями, похожими на вершу или морду, какими ловили рыбу и в их краях. Влас Топор долго скрёб бороду и макушку, пытаясь сперва уместить в голове неожиданное техническое задание от Всеслава, а потом понять, как и из чего сладить шину для вытяжения. Наши почти все видели и понимали, как работали княжьи серебряные кольца и спицы, что уходили от них в живое мясо, помогая обломкам костей там, внутри, находить друг друга и срастаться правильно. Сладить что-то подобное, но из дерева и снаружи, не тревожа свежевправленный вывих, было под силу, наверное, редким умельцам. Кондрат, наш плотник — золотые руки, наверняка мог бы гордиться другом. И, наверное, поучится у него теперь, когда мы придём домой. То, какими круглыми глазами смотрел на деревяшки и свои собственные ладони Влас после разговора с одним из Старших, крепким коренастым дедом, седым до желтизны, как старая кость или зуб давно сгинувшего чудища, найденный в подмытом водой берегу, давало понять: новые знания явно тревожили его. И мы со Всеславом Топора понимали как никто.
«Жаль, у Власа не выйдет новую башку из липы нам вытесать. Раз в пять побольше прежней. Хотя, и такая мала́ выйдет, пожалуй», — вздохнул Чародей.
«Мала́, точно. И ви́да мы никакого иметь не станем», — согласился я. «С таким телевизором на плечах и ходить-то тяжело, а на коне так и вовсе представить себе страшно».
Мы посмеялись, хоть и не особенно весело. В обеих наших памятях появилось теперь очень много таких новых знаний, которые могли бы вполне показаться забавными. Но только показаться.
Наши лодьи отходили от новых причалов Арконы, что успели возвести местные под руководством Кондрата, оставленного здесь по договорённости с Крутом. Работали уже и та́ли-подъёмники, и даже что-то, похожее на такой родной ставшую стенгазету, красовалось на большой стене одного из длинных домов. С самим плотником разминулись — буквально за пару дней до нашего прибытия он со своей бригадой отчалил, двинувшись в сторону Роскилле, где, как сообщили прибывшие оттуда паломники, его уже дожидались датские и норвежские коллеги, подтянувшиеся для обмена опытом на обещанный королями и согласованный с великим князем мастер-класс.
Крут с ребятами проводил сперва до Готланда, где на причале встречал, по пояс стоя в прохладной здешней водичке, Хаген Тысяча Черепов:
