Впрочем, трактора были лишь наиболее заметным примером, Россия не успевала покупать и гораздо более дешевые "товары массового спроса". Товары — были, а вот спрос как-то не появлялся. Уж на что недорогими были мои часы-ходики — и те, всего-то три рубля стоящие, большей частью отправлялись за рубеж. Завод в Тотьме выпускал их триста тысяч в год, а продавать их в России больше ста двадцати тысяч как-то не получалось. Пока дома успешно продавались лишь наручные часы завода "Рубин" — но и их, по семнадцать рублей, приобретали в основном лишь мои же рабочие.
Что-то я стал плохо понимать происходящее в отечественной экономике… однако было у кого попросить происходящее объяснить, и перед Рождеством я с вопросом обратился к Станиславу Петрашкевичу.
— Но и что вам непонятно, Александр Владимирович? — Станислав Густавович поморщился, выслушав мой вопрос. — Или вы решили проверить мои знания?
— С чего вы взяли?
— Вы уж извините, но я не могу поверить, что владелец самых прибыльных предприятий не понимает, как они работают…
— Я понимаю, как работают предприятия. И понимаю, что международная конъюнктура позволяет мне продавать значительную часть товаров с прибылями выше ста процентов. Я не понимаю, почему почти весь товар приходится отправлять за границу? Ведь сейчас Россия по богатству значительно обгоняет ту же Австро-Венгрию — а австрийцы покупают больше русских!
— А, вот вы о чем. Ну что же, попробую объяснить… Видите ли, сейчас, как вы вероятно знаете, промышленной продукции выпускается — даже если наши заводы не брать в расчет — раза в два больше, чем в этой Австро-Венгрии. Вот только там почти все заводы принадлежать местным промышленникам, а у нас нашим же купцам принадлежит хорошо если четверть. Причем у наших промышленников это текстильные фабрики, лесные заводы, а из металлических, кроме ваших, России принадлежат разве что казенные заводы.
— Ну и что? Мне вон в Америке принадлежит две трети автомобильных заводов, но рабочие-то в Америке что мои, что чужие товары вполне покупают.
— В России наши рабочие тоже вполне себе покупают товары. Вот только даже при формально равных выплатах наш рабочий что-то купить вполне может, а не наш — нет.
— И почему?
Петрашкевич чуть заметно поморщился:
— Александр Владимирович, я знаю. Давайте перейдем к тому, что мне предстоит делать, и если я чего-то не пойму, я безусловно обращусь к вам…
— Станислав Густавович, я серьезно спрашиваю…
— Ну хорошо. Мы, своим социальным пакетом, обеспечили занятость всей семье рабочего, в то время как на насущные нужды семье вполне достает заработка одного человека. Вдобавок этот ваш социальный пакет дает рабочему лучшее образование, в разы повышающее производительность труда, и ваши прибыли достигаются не за счет роста эксплуатации каждого рабочего, а за счет улучшения его работы. То же мы видим и в Австро-Венгрии — но там это происходит у всех промышленников, поскольку образование предоставляется уже государством. А там, где государство вкладывает в образование денег больше — например в Германии или Америке — и результаты ещё более высокие.
— Но и в России затраты на министерство просвещения…
— Затраты возможны из доходов государства, а с принадлежащих иностранцам предприятий доходы именно государства минимальны. В Германии немец пускает свою прибыль в немецкую же экономику, а у нас тот же немец пускает прибыль в экономику отнюдь не русскую. Поэтому-то мы и видим, что рост экономики Германии, Америки, Британии, Австро-Венгрии той же идет гораздо быстрее нашего роста.
— Ладно… но ведь я-то в нашу экономику вкладываю больше миллиарда в год, а результат в масштабах страны что-то получается куда как менее заметен, чем от вложения тех же денег в Германии, например…
Петрашкевич широко улыбнулся:
— Ну наконец-то я понял, что вас так смутило. Нет, дорогой мой Александр Владимирович, вы все же большую часть средств вкладываете хоть и в России, но вкладываете их в экономику той же Америки, Германии, Британии.
— Не понял…
— Сейчас поймете. Даже не считая тех средств, что компания вкладывает непосредственно в заводы и рудники, большая часть ваших вложений в русские производства делается в расчете на поставки продукции в зарубежные страны. Что понятно: отечественный рынок не в состоянии это продукцию употребить за нехваткой денег. Посему получается, что тот же, скажем, Ярославский моторный является частью ваших же американских автомобильных заводов, а России из его доходов достается лишь заработок рабочих этого завода. Причем не весь заработок, а лишь та небольшая часть, что рабочие тратят на покупки товаров не в магазинах компании. В год это выходит примерно в три миллиона рублей, даже меньше. Но все же некоторая часть нашей продукции находит покупателей и в России, причем часть изрядная, миллионов на полтораста — а вот эти доходы вами опять перенаправляются в развитие рынков уже внешних…
Да уж, стараешься-стараешься, пыхтишь тут на благо Родины — и, оказывается, всеми силами крепишь экономику совершенно чужую. Потому что, видите ли, чтобы крепить свою, эта своя экономика должна все же существовать, а ее практически и нет! То есть все же существует она, эта экономика: та же текстильная промышленность в России почти вся именно "своя". Даже хлопок, наконец, и тот большей частью уже свой… хотя станки пока все же иностранные.
Впрочем, не зря я все же трудился, оборонная промышленность вон как поднялась! И пушек в стране больше всех, и вон автоматы. А уж по всяким танкам с бронетранспортерами с Россией долго ещё никто сравниться не сможет! Ну, по крайней мере, еще некоторое время не сможет… правда, толку-то с этого снова немного.
Германия, получив Французский Индокитай, к добыче оттуда полезных ништяков приступила более чем плотно. Все же у немцев прагматизм находится на очень высоком месте в списке национальных приоритетов, и они никогда "чужим опытом" не пренебрегали. Не пренебрегли и моим: менее чем за год там было выстроено несколько довольно немаленьких заводов. В Туране, например, поднялся завод судостроительный, спускавший на воду по тридцатипятиметровому траулеру каждые два дня, почти такой же — делающий рыболовецкие суда поменьше, метров по двадцать, но по штуке в день — появился в Сайгоне, а рядом с Сайгоном вырос и довольно большой металлургический завод. Причем руду туда они возили из Австралии.
Забота о пропитании туземцев объяснялась просто: высвобождались значительные площади под плантации кофе и гевеи. Впрочем, и самой рыбой немцы отнюдь не пренебрегали.
Когда же выяснились реальные запасы бокситов, германские промышленники сразу сообразили, что множество вьетнамских гор, по которым бесплатно текут вьетнамские реки, могут легко решить проблемы выделения из бокситов алюминия — и каскады электростанций, возводимых в далеких горах, загрузили заводы Сименса на годы вперед.
Ну а появившиеся в результате роста промышленности в метрополии деньги немцы направили в том числе и в перспективные проекты по "завоеванию мирового господства". Кроме тяжелых (до двадцати пяти тысяч тонн) сухогрузов на верфях Германии стали массово строиться и сугубо военные суда — например, подводные лодки. А на заводах машиностроительных — собираться уже техника сухопутная. Я-то знал, каким должен быть, например, "танк победы", но и у "вероятного противника" головы были набиты отнюдь не соломой. А если к умным головам добавить еще и мощную промышленность…
ДнепроГЭС изымал из моих карманов чуть более ста миллионов в год. В конце мая девятнадцатого года был запущен первый генератор, а к осени их работало уже три. Вот только изобилие электричества привело к тому, что цена на него довольно сильно упала, до семи копеек за киловатт-час, и доход со станции оказался заметно меньше ожидаемого, в районе трехсот тысяч рублей в сутки. Тоже неплохо — но и тут Станислав Густавович оказался прав. Большую часть электричества потребляли три английских завода: сталелитейный завод в Кривом Роге, завод ферросплавов в Никополе и новенький азотный завод в Александровске. А вся продукция этих заводов целиком отправлялась в Англию…
