Два очень храбрых, но совершенно безответственных человека, которые бросили свои места. Ради дела, но бросили! Корнилов вместо рядовых разведчиков лично повел минные команды ставить заряды на месте будущего прорыва японцев — и хорошо провел. Никто не погиб, а те постановки в том числе не дали Иноуэ зажать части Шереметева со всех сторон. А Славский? Этот после взятия первой линии укреплений вместо того, чтобы дождаться прихода подкреплений, с ходу бросил свои грузовики на следующую. Фактически затащил целый взвод в центр вражеского строя: лишился последних машин, половина солдат отправилась в госпиталь к княжне, но… Именно этот быстрый прорыв почти на четыре километра вперед позволил нам задать темп всего наступления.
Очень безответственно и очень полезно.
— Знаете, я ведь шел к вам ругаться, — я снова смотрел на своих офицеров, и все заготовленные заранее слова таяли словно дым. — Хотел на пальцах объяснять, что ваше поведение не достойно офицера, что оно может завести ваших подчиненных в ловушку, но…
— Что? — Корнилов как разведчик до последнего ждал подвоха.
— Теперь я думаю, что был не прав. Вы молодцы, как солдаты молодцы. И я даже напишу вам представления на награды за этот бой.
— Как солдаты? — Славский нахмурился.
— Как солдаты, — кивнул я. — И это неплохо. Вы на самом деле герои — ваши решения, ваши поступки очень помогли армии, и я был бы плохим офицером, если бы сделал вид, что не вижу этого. Более того, я был бы ужасным офицером, если бы помешал вам так же помогать армии и в будущем. И я не буду вам мешать.
— Как солдатам? — переспросил уже Корнилов.
— Как солдатам, — снова кивнул я.
— Но мы — офицеры!
— Офицеры командуют, они несут ответственность за всех, кто идет вместе с ними в бой.
— Но мы никого не подвели.
— Случайно. Или хотите сказать, что заранее подумали об этом? Учли, что будет с доверенными вам подразделениями? Учли, как без вас все остальные будут выполнять задачи, стоящие перед всей армией? Иногда пойти вперед — это самое простое.
— Вы же сказали, что не будете нас ругать, — немного по-детски надулся Славский.
— А вы не видите разницу?
— Вы не верите в нас как в офицеров!
— А вы вели себя как офицеры? Будет повод — поверю, а пока… Как генерал я буду вынужден рассчитывать на вас как на героев, но не как на командиров.
— Но… — Корнилов тоже начал было спорить, но оборвал себя на полуслове.
— Помните, вы — герои, герои тоже нужны армии, — я по очереди пожал руки обоим молодым офицерам. — Но я буду рад, если однажды вы сможете вырасти и стать кем-то большим. А то так уж вышло, что героев у нас в армии хватает, а вот хороших командиров — вечный некомплект.
Я не ждал ответа прямо сейчас, его и не последовало. Корнилов со Славским только переглянулись, а потом дружно попрощались и растворились в темноте. Причем так решительно, что становилось очевидно: ни о каком сне ни один из них даже и не думал. Я несколько секунд стоял на месте, глядя им вслед, а потом решительно пошел вперед. Отдельные разговоры — это, конечно, важно, и пусть детали плана на завтра уже сложились и так, но… Все равно оставалось одно важное дело.
Я зашел в штабную палатку, тут же приметил все еще стоящего над картами Мелехова, подошел и без лишних слов крепко его обнял.
— Вячеслав Григорьевич!
— Спасибо, что смогли, — я отпустил Павла Анастасовича, напоследок хлопнув его по плечу. — А теперь… Обсудим, что нас ждет завтра.
* * *
До утра получилось поспать всего четыре часа: меньше, чем хотелось моему организму, и в то же время гораздо больше, чем могли позволить себе мои внутренние перфекционист и параноик.
— Доклад, — сполоснувшись из подвешенного на столб ведра, я тут же ворвался в штабную палатку.
— Отбили четыре японские вылазки, — Лосьев словно именно в этот момент ждал моего появления, тут же подхватил со стола бумагу и принялся зачитывать. — На участках 22-й, 33-й, 5-й и 17-й рот.
— Это все 1-я штурмовая?
— Так точно. Один раз они чуть не подловили нас во время ротации, но солдаты Степана Сергеевича тут же отбили позиции, и в итоге японцы так нигде и не смогли закрепиться.
— Ваше превосходительство, — вмешался в разговор Брюммер, потирая красные от недосыпа глаза. — А почему мы сами ночью не атаковали? Могли ведь тоже японцев побеспокоить, чтобы они свои глазенки от недосыпа совсем открыть не могли!
— А зачем атакуют японцы? Зачем лезут на минные поля, подставляясь под наши пушки и не имея возможности прицельно поддержать в темноте свой ограниченный натиск? Именно ограниченный, потому что на большую операцию ночью даже их безумные генералы еще не готовы решиться.
— Вы имеете в виду, что они идут на все эти риски, потому что не могут добиться того же днем? — понял Брюммер. — Ну, конечно! Мы-то научились прорывать их позиции, даже если японцы закопались по самые уши, а они… Либо им нужна успешная операция дивизионного уровня, как вышло у генерала Иноуэ, либо они так и бьются о наши позиции без всякой пользы.
— Пока бьются, — уточнил я. — Рано или поздно всему научатся, но пока… Нам нет смысла растрачивать силы ночью, лучше отдохнуть и хорошенько сделать свое дело при свете солнца.
И мы снова погрузились в штабную работу. Стук телеграфов, почтовые голуби, адъютанты на лошадях и даже пара сигнальщиков на воздушном шаре. Последний, правда, японцы почти сразу подбили: ну да, было наивно надеяться, что у них не получится рассчитать расстояние до цели и выставить дистанционные трубки на зарядах шрапнели. Я вздохнул: при обзоре с высоты мы бы такое преимущество получили, но… Японцы тоже это понимали и не собирались сдаваться.
Более того, они верили, что могут победить, и снова попробовали ударить в стык между нами и 6-м корпусом. Вдали, на правом фланге Оку давил на позиции Бильдерлинга и Зарубаева, но пока и там, и там наши уверенно отбивали все атаки. А вот на левом уже мы снова шли вперед. Работа отдельными пятерками помогала продвигаться, несмотря на огонь японских батарей. Пулеметы один за другим накрывали снайперские двойки, ну а окопы мы брали с помощью гранат. И пока японцы просто ничего не могли поделать с этой машиной. Совместная работа, прикрытие и бесконечное движение.
К полудню мы продвинулись на пять километров, начиная заходить в тыл японским позициям. В этот момент я словно начал чувствовать сердцебиение сражения: еще немного, и мы сможем нанести смертельный удар дрогнувшему врагу. Штурмовики проложат дорогу, а четыре тысячи конной пехоты довершат начатое.
* * *
Генерал Тамэмото Куроки не понимал, почему каждое новое сражение выходит у него хуже, чем старое. Он ведь не стал глупее. Его солдаты все так же храбры. И тогда… Неужели это русские с каждым разом становятся все сильнее? Как они умудряются растягивать свои силы и все равно держать линию фронта? Как такими крошечными отрядами они ухитряются прорывать их ряды? Почему несколько пятерок могут обратить в бегство целый взвод, и даже целые батареи, прикрывающие места прорыва, не могут накрыть эти юркие, постоянно ползущие вперед фигуры в глупых китайских ватниках?
— Тайсё, — Есимити Хасэгава склонился перед своим генералом, — разрешите гвардии ударить им навстречу! Их передовые отряды оторвались от артиллерии, а у меня свежий полк. Мы снесем самых наглых и дерзких, и остальные уже не смогут давить с той же силой.
Это было хорошее предложение. В любой другой ситуации Куроки дал бы добро одному из лучших японских офицеров, но… Уже второй день поступали сигналы о задержке поставок из Японии. Из-за штормов до Дальнего мог добраться только один из пяти обычно отправляемых кораблей. А до Инкоу и вовсе один из десяти. Большую часть просто нельзя было выпускать в море в такую погоду, а другие выходили несмотря ни на что, но терялись где-то в пути. И как в такой ситуации сражаться до конца?
Встанешь, повиснув словно собака на медведе, а запасы снарядов, которые так и не успели довести до нормы, покажут дно. Под Ляояном им хватило их на четыре дня боя, и тогда его артиллеристы стреляли меньше, чем сейчас. Раньше Куроки в таких ситуациях не сомневался, но прошлые поражения, слабость тылов — все это давило, и генерал, словно разом постарев еще на десяток лет, решил не рисковать.
