— И который они сбили меньше чем за десять минут.
— И тем не менее, я считаю, что за такими шарами будущее. Если мы придумаем, как их правильно запускать, то сможем закрыть самое опасное для разведки направление. Контроль противника прямо во время боя!
— Так… — мне стало интереснее.
С одной стороны, воздушные шары казались мне пережитком прошлого и хотелось чего-то более серьезного, с другой… Иногда не стоит забывать, какой сейчас год!
— Я привлек капитана Жиркова, чтобы тот помог мне с расчетами по артиллерии, — Ванновский вытащил из внутреннего кармана лист бумаги, весь исписанный мелким аккуратным почерком. — Смотрите, у японских пушек угол возвышения ствола доходит до 30 градусов. Где-то можно и выше задрать, но тогда о точной стрельбе придется забыть, так что берем эти цифры. Если добавить дальность выстрела в 4 километра при таком уклоне, то получается, что их шрапнель достанет нас только на 577 метрах.
— С учетом разлета самой шрапнели давайте округлим до шестисот, — задумался я. — А что тот подбитый шар, на какой высоте он летал?
— Триста метров [38], — вздохнул Ванновский, — но это из-за полевых условий. Я ведь пообщался с полковником Кованько — это командир того самого воздухоплавательного батальона. Так-то обычные шары и на несколько тысяч метров могут подняться!
— И мы так можем?
— Тут все зависит от размера шара, сколько в него водорода можно загнать, чтобы он и себя потянул вверх, и наблюдателя с корзиной, и все те канаты, которые ему улететь не дают. Но 600 метров Кованько точно сможет выдать! Мы как расчеты вместе посмотрели, как поняли, для чего нужно стараться, так сразу все на свои места и встало. Жалко только, что у них большинство аэростатов шаровые!
— Что это значит?
— Ну, они в форме шара! Их, как поднимешь, вокруг оси крутит — неподготовленный человек может даже сознание потерять, вместо того чтобы стабилизировать полет. И то — если ветер хоть немного сильный, даже самому опытному воздухоплавателю нечего ловить. А вот новые змейковые аэростаты более устойчивы. По расчетам даже ветер 15 метров в секунду смогут выдержать.
— Опытные полеты проводили?
— Пока нет, хотел получить ваше добро на перевод батальона полковника в наш корпус.
— Я не против, но его-то самого отпустят?
— А никто пока особой пользы в шарах не видит, — хитро улыбнулся Ванновский. — Так что держать не станут, особенно если я лично попрошу.
— Тогда… добро. Переводите и сразу давайте допуск на работу с нашими связистами. А то если такой шар запускать, то только с полноценным телефоном, чтобы сразу голосом наводить наши батареи. Тем более канаты у вас там все равно будут, а одним проводом больше, одним меньше!
— Есть выдать допуск! — Ванновский тут же расплылся в улыбке.
И было непонятно, что его сейчас больше радует. То, что его идея была так быстро принята, что если все сработает, то его люди будут реже умирать, или же… Он, как и я сам сейчас, сразу представил, как мы теперь сможем накрыть японцев даже за линией горизонта.
Глава 8
— Накрываем? — я ходил по краю полигона, словно лев в клетке.
В смысле злой! Столько работали, столько готовились, а потом показали Афанасьеву новые наблюдательные шары, и тот меньше чем за полчаса подобрал к ним ключик. Причем большую часть этого времени занял не поиск решения, а организационные мероприятия. То есть доставка и пристрелка гаубиц с мортирами. Там, конечно, были свои сложности, но…
— Баллистика — это наука! — в отличие от всех остальных Афанасьев был очень доволен собой. — Если у тебя есть формула и пушка, снаряды из которой по этой формуле летят, то… Враг будет уничтожен, и неважно, где он засел, на земле или в воздухе.
— Значит, все? — Ванновский потерянно опустил голову.
— Не думал, что шары так быстро выйдут из моды, — стоящий рядом с ним Кованько выглядел точно так же убито.
И эта растерянность словно придала мне сил. Сдаваться так просто? Не на того напали.
— Платон Львович, — повернулся я к Афанасьеву, — а что там по цифрам получается?
— Хорошо все получается. Угол возвышения ствола 78 градусов: из мортиры можно на 1100 метров закидывать гранаты, а из гаубицы — на все 4 километра. На такой высоте, конечно, уже формулы сбоить начинают, что-то мы явно не учитываем, но до километра-двух в целом зацепить шар шрапнелью точно не проблема.
— Не из мортиры, — я заметил первую очевидную проблему. — При ее дальности в полтора километра подтащить ее так близко к линии фронта мы не сможем.
— Ладно, — согласился Афанасьев. — Будем гаубицы использовать, но собьем.
— А тут еще одна проблема, — продолжил размышлять я. — Сколько у нас этих гаубиц на линию фронта? Две трофейные! У японцев больше, но тоже не так много.
— Это правда, — Афанасьев понял, что мы сейчас не его проверяем, и принялся искать решение вместе со мной. — Есть еще проблема… Когда шар висит на месте, рассчитать расстояние не так сложно. Особенно когда есть уже промеренные ориентиры на местности. А вот в сражении, еще если и ветер, и этот ваш аэростат будет двигаться, выцелить его будет гораздо сложнее. Еще и… Вы ведь обратили внимание, мы его зацепили, дырок оставили чуть не под сотню, а он просто медленно опустился, и все. Это случайность или эти штуки всегда такие живучие?
— Всегда, — закивал Кованько. — В марте 1891 года проводили натурные испытания в Красном Селе. Расстреливали воздушные шары, повзводно и поротно, из винтовок, из пулеметов и из пушек. Так под легким огнем шар почти полчаса провисел, а после Максима и шрапнели лишь медленно опустился.
— А я слышал, что водород может воспламениться, если вытечет наружу, — заметил я.
— В теории, — обрадовался моему интересу Кованько. — А на практике такого очень сложно добиться. Ведь если водород выходит, это что значит? Что шар пробили, и он опускается! Значит, движется, и этот самый водород размазывается, концентрации просто не хватает для начала реакции. Единственная опасность: если возле самой земли зацепит, когда этого самого движения уже не будет, но… Шансы на это не так уж и велики.
Я мысленно кивнул, вспоминая самую известную воздушную катастрофу первой половины 20 века. Объятый пламенем дирижабль «Гинденбург». Когда-то мне казалось, что подобный взрыв просто не мог не случиться, а теперь… Действительно, ведь на тех знаменитых кадрах «Гинденбург» уже замер у причальной мачты. Получается, случайность, в которой совпало сразу несколько довольно редких факторов. Ну или злой умысел, но чего сейчас гадать…
Кованько тем временем рассказал, что по результатам тех испытаний даже начали проектировать специальную 76-миллиметровую пушку со стоячим лафетом для воздушных целей. Афанасьев согласился, что с такой действительно будет проще работать по шарам, особенно в движении. Ну, а потом мы плавно перешли к тому, как с учетом всех этих факторов использовать наше новое оружие.
Да, оно получилось не совершенным, не идеальным. Но а кто на войне может таким похвастаться? Для всего есть свои контрмеры, и теперь нам просто нужно было придумать, как сделать так, чтобы японские против нас не сработали. Ну или сработали, но недостаточно быстро. На самом деле ничего сложного: когда это стало понятно, решения начали появляться одно за другим. И уже через час я больше не сомневался, что в следующем бою наша разведка сможет выйти на новый уровень.
* * *
Ганс Брюммер считал снаряды и думал об искусстве. В 1871 году Василий Васильевич Верещагин написал картину «Апофеоз войны», ту самую с горой черепов в безжизненной степи. Кто-то посчитал это просто впечатлениями от истории Тамерлана после поездок художника в Туркестан, кто-то справедливо указал, что это итог вообще любой войны… И сам Брюммер был согласен с последними. Все-таки 1871 год — это год, когда Пруссия разгромила Францию, когда стало понятно, что в Европе появился новый большой хищник, который жаждет крови. Тогда же Верещагин предсказал новые войны, новые смерти, причем не побоялся показать свою картину сразу на выставке в Мюнхене.
