— Батюшка-князь, окажи милость, пришей! — как портного, но очень вежливо попросил раненый. И протянул мне обе руки, по-прежнему держа одну, отгрызенную пилой, в другой.
Мы с ребятами-ассистентами и Лесей бились бы с ним долго, сшивая ткани поочерёдно. Если бы руку отрезала циркулярка. А так — парни почистили рану от остатков локтевой и лучевой костей и собрали аккуратную культю, я почти и не подсказывал. Нельзя приживить кусок ладони, пусть и довольно большой, к плечевой кости. Как говорил один профессор из Академии имени Кирова: «нет, можно и хрен на лоб пришить. Но зачем?».
А в лазарете трудились и учились почти два десятка средневековых хирургов. И это словосочетание уже не вызвало, как раньше, ужаса или нервного смеха. Основные функциональные инструменты у нас были и работали точно так же, как в моём времени. Шёлк и «чудо-нить» кетгут не переводились. У Леси появилось две девчонки-ученицы, одна боярская дочь, а вторая — какая-то родня Буривоя. Бывшая Туровская сирота сперва для знакомства оттаскала их за косы, когда те вздумали сначала знатностью мериться, а после звонкостью голосов. А потом погнала со двора. Грубо, по-мужски, по-взрослому. И лишь после объяснила онемевшим девчонкам, что в лазарете всем плевать, как далеко от собора стоит твой дом, и как близко ко князю стоял твой прадед на каком-то великом прошлом сражении. Ты или поможешь болящему — или дерьмо на палке. А нам тут дерьма не надо, у нас стерильно тут! Ну, почти. С тех пор девчата ходили за ней, как утята за мамой-уткой, и без разрешения ртов не разевали.
Среди студентов были и монахи, и ученики-послушники волхвов, и нетопыри, и даже пара мясников. И у них, кстати, вполне себе неплохо выходило, если успевали вспомнить, что отрезанное не всегда можно было швырять на пол. А Гнатовы были все инвалиды, на протезах. Служба ратная для них закончилась, а желание служить верой и правдой князю-батюшке да люду русскому осталось. Вот и учились врачевать раны после того как выучились их наносить.
Глеб договорился со шведами и корелами, и до зимы и вправду успели они разок расторговаться. Довольны остались все. И лопари-саамы-лапландцы, прикупившие хороших ножей и топоров, а главное — соли, да втрое больше, чем хотели. Потому что наша и вправду была дешевле той, что возили им жулики-новгородцы. Радовались и Хагеновы ребята, что за простой рейс вдоль берега и сопровождение части лодий до Нарвы получили достойную плату. И наши, потому что набрали всего и много, как княжич Глеб Всеславьевич любил. Даже лямщики-бурлаки, и те веселились. Потому что на этот раз никто Шишками мериться не пробовал, а сразу встретили вежливо, помогли перекидать грузы на телеги, да и впряглись, затянув свою «Дубинушку». Наши помогали. И рассчитались честь по чести, без обмана. Потому что княжич часто говорил: не мешай честным людям зарабатывать, тогда и они тебе мешать не станут.
Ромка ещё разок прогулялся по Волге-матушке, которую понемногу начинали привыкать звать именно так. Он и привёз, помимо оговоренной в прошлый раз дани, дурные известия.
Как говорили его верные люди, бывшие заодно и Гнатовыми верными людьми, откомандированными в подчинение великому княжичу, булгарам не жилось спокойно. Тот самый Гасан, который хан-эмир-балтавар, в силу извечной восточной тонкости или природной подлости нутра́ решил внести в уговор незапланированные нашей стороной коррективы. И погнал по стойбищам и селениям своих верных нукеров, обдирая соседние племена до последней шерстинки. Объясняя это оригинальное управленческое решение не тем, что охренел от жадности лично, а сваливая всё на проклятых урусов, предводитель которых, сын Иблиса и шакала, велел взять дань ещё дважды, осенью и зимой! Алчные негодяи и клятвопреступники, ничтожные слуги Романа Полоцкого, вынуждали Гасана Абд Ар' Рахман ибн Исхака вынимать последний кусок из голодных ртов чужих детей. Он-то сам, дескать, плачет и посыпается пеплом вместе с каждым из вас, но поделать ничего не может, потому как за сыном Иблиса стоит грозная фигура самого́ Иблиса, который также Шайтан и вообще крайне неприятный персонаж.
Рома честно старался докладывать сухо и безэмоционально, только факты из донесений. Гнат кивал, подтверждая, и добавил в конце, что трое людей Байгара, половецкого коллеги, сообщили то же самое, отличался только перевод определений, какими наградил Хоттабыч, то есть тьфу ты, Исха́кыч, князя с сыном. То, что глаза у Рыси при этом были честными, как у прокурора, его и выдало.
— Червяком, говоришь? — отвлёкся от записей Всеслав.
— Истинно так! Червь, говорит, ничтожный! Оба, что ты, что Ромка, — воевода кивал энергично, а в искренних глазах кипели праведный гнев и справедливое негодование.
— До́жились, — с тяжким вздохом потянулся великий князь. — Только с одной стороны приструнишь чуть-чуть всякую падлу, так тут же с другой начинается. А потом приходят сын любимый с лучшим другом и давай печалить князя-батюшку, усталого, пожилого человека…
— Где ты пожилой-то? А почему это Ромка любимый? Ты чего горо́дишь-то? — воскликнули хором трое.
Про возраст озаботился старший сын. О том, почему именно он оказался любимым — Глебка. Последний вопрос по существу задал Гнат, широко раскрыв глаза и сменив негодование на недоумение. И лишь у Глеба начинали проскакивать озорные искорки во взгляде. Ему показалось, что шутку отцову он почуял. И не показалось.
— Меня! Великого князя русского! Срамословит какая-то пыльная паскуда из степи у чёрта на рогах! — голос Чародея набирал громкость плавно, но неуклонно, приближаясь к рыку. — А сын и воевода глядят на меня честными глазами⁈ Да как у вас языки-то только повернулись мне такое передавать⁈
— Седла-а-ать коне-е-ей!.. — заорал было Рысь зычно, почти как сам Всеслав.
— Не на-а-адо-о-о! — противным голосом затянул великий князь, не дав воеводе выйти на нужную громкость. Получилось как в каком-то старом фильме, где спорили то ли царь с королём, то ли князь с герцогом, сейчас и не вспомню. Но похоже вышло.
— Какие тебе кони? Того и гляди распутица начнётся, дожди-то вон как частЯт. Коней погробим, да сами, не ровен час простудимся. Нет уж. Вы мне, сынЫ да дрУги, вот что сделаете. Ты, Ромаха, с дядькой Гнатом придумаешь, как тамошним бедолагам помочь, да так, чтоб ни чёрт этот жадный, ни люди его и не пронюхали даже. Ты, Глеб, поможешь им с тем, чем именно они будут тамошнему люду помогать. Хотя, тут чего ни возьми, всё, наверное, впору будет, если этот Гасан и вправду их ободрал дочиста. А мы, я да вой добрый, Ставр Черниговский, придумаем, чем бы таким радостным да душеспасительным порадовать мироеда этого, балтавара, падлу. И, думается мне, дедко Ставр, отведёшь ты душу. Этого я беречь и жалеть не стану. Мне тот, кто клятвы нарушает, не по душе. И имею я желание неодолимое его душу из туловища вытряхнуть.
— Во! Вот это по-нашему! Ай да князь-батюшка! — загомонили разом все. Будто по делу соскучились, а его всё не было да не было, а тут вдруг — бац! — и появилось. Да ещё какое! Пойти в края далёкие, наказать лгуна да обманщика, что слова самогО Всеслава Чародея перевирать взялся!
— А перво-наперво вот что. Кликни-ка мне, Гнат, Кондрашу-плотника. Пойдёт у меня с ним разговор долгий. Да сам тоже пока далеко не отходи, тебе интересно будет, — улыбнулся князь.
— Нешто буераки⁈ Те самые⁈ Взаправду? Ох и благодать, братцы, ох и лепоту князь наш батюшка измыслил! А уж как Гасан Абдурахман удивится — я и представить боюсь! — завопил Рысь. И снова оказался почти полностью прав.
* * *
Уважаемые читатели, дальше выкладка глав через день, по чётным числам.
Глава 14
Поехали!
Повозиться пришлось долго. Но оно того и в самом деле стоило. Вышло, пожалуй, даже лучше запланированного заранее. Но обо всём по порядку.
