— Поднять шар! — присоединился Ванновский, а потом, чуть понизив голос, спросил у меня. — Может, все-таки стоит повесить на него японский флаг? Чтобы никто точно ничего не заподозрил.
— Зачем? — я улыбнулся. — Японцы на свои ничего не вешают, мы тоже… Нет, мы не будем привлекать внимание ничем необычным.
— Сайго готов выдвигаться, — доложила Казуэ. — Но он говорит, что от входа в бухту будет видно колокол, который вы готовите для подводных работ.
— Ничего страшного, — успокоил я и японку. — Если будут вопросы, то пусть так и отвечает. Да, хотят что-то поднимать. Что именно — не знаю, как работает — тоже, но, между нами, такие кессоны уже несколько сотен лет используют, так что вряд ли флотских он удивит.
— Правда, используют?
— Не совсем такие, но, в целом, правда.
Я на мгновение задумался, представил себя на месте японского капитана, подумал, что на самом деле могло бы меня смутить или наоборот снять все вопросы. Ответ пришел сам собой.
— И добавьте, — я широко улыбнулся, — что это все подготовили приглашенные английские инженеры, которые просили как можно скорее освободить левую часть бухты для продолжения работ.
— Подальше от «Асамы» и прямо напротив той батареи, что вы спрятали на берегу, — Казуэ понимающе кивнула, и на ее лице не мелькнуло ни тени эмоций.
И опять мне показалось, что девушка вот-вот сорвется, но нет… Пальцы сжались в кулак, губы превратились к тонкую нитку, глаза сощурились еще больше чем обычно. И все! Пока Казуэ держалась, и хотелось верить, что она не решится на какую-то глупость.
* * *
Иван Петрович Павлов вышел на вокзал станции Ляоян и огляделся по сторонам. Как же далеко тут было от дома, от родной Рязани и не менее родной Москвы, и в то же время — люди здесь были те же самые. И русские, и местные… Неважно, кто и как выглядел, главное, что голова и нервная система у них работали одинаково.
В этом 1904 году Иван Петрович получил Нобелевскую премию за работу по физиологии пищеварения, но все равно главным своим интересом еще полный сил 55-летний доктор видел именно изучение природы психофизиологических процессов. А в таком деле если и начинать, то с самого главного — с головного мозга. Павлов невольно подумал, как же мало о нем сейчас известно.
Хотя это с какой стороны посмотреть… Так, сам Иван Петрович находил немало интересных фактов, только подтверждающих его интерес. Например, в Крымскую войну англо-французские войска потеряли до 28 процентов раненых от черепно-мозговых травм. В последующих конфликтах это соотношение могло меняться в зависимости от интенсивности боевых действий, но ниже 20 не опускалось… До Макарова и его касок, которые свели долю умерших от ран в голову до смешных двух процентов.
Впрочем, Павлов старался себя не обнадеживать. Все-таки цифры, которые использовал доктор нового русского генерала, были посчитаны им самим, и нельзя было поручиться, что все настолько хорошо. Однако надежда была.
— Иван Петрович, это вы? — Павлов обернулся на голос и увидел незнакомого мужчину в гражданской одежде.
— Меня зовут Илья Генрихович! Короленко! Я фельдшер, ой, уже доктор! Один раз попал на вашу лекцию и теперь сразу узнал. А вы к нам приехали? Я могу вас отвезти. Часть отделений уже перебрались поближе к Инкоу, но наше нейрохирургическое пока придержали.
— Нейрохирургическое отделение? Здесь, в Маньчжурии? — переспросил Павлов.
— Да, все травмы черепа или повреждения нервной системы — это когда остальные не могут понять, что с раненым — это к нам, — Короленко с каждой секундой говорил со все большим и большим воодушевлением. — У меня вот напарник, тоже молодой врач, доброволец, Коля Бурденко — так он настоящий гений. Больше сорока трепанаций сделал, и все выжили!
— Что вы говорите.
— Коля вообще везучий! Однажды он с самим генералом Макаровым операцию делал, ассистировал ему. Впрочем, и мне тоже довелось! Правда, я только с анестезией помогал, но все равно… Когда видишь, как Вячеслав Григорьевич делает то, что считалось невозможным, внутри пробуждается что-то новое. Наверно, это вера! Что и тебе все по силам!
От голоса бывшего фельдшера у Ивана Петровича по спине пробежали мурашки, но он постарался не обращать на это внимание и продолжил расспросы, удивляясь неожиданным и таким очевидным вроде бы деталям. Были технические моменты. Например, аспиратор — прибор для отсасывания септической жидкости и дезинфекции раны прямо в процессе операции. Или организационные. Вроде палаты пробуждения, когда за ранеными после операции на мозге отдельно присматривали, и даже был отдельный постоянный пост сестер только для таких больных.
— А еще… — Короленко провел Павлова на отдельный поезд до госпиталя, заставив в очередной раз сравнить Маньчжурию и то, что он видел в Москве, Санкт-Петербурге и даже Европе. Совсем не в пользу для запада. — Мы сейчас над такой штукой работаем!
— Над какой? — Павлов заинтересовался еще и потому, что раньше его спутник ни разу не задумывался, стоит ли о чем-то промолчать.
— Вы же тоже используете рентген-аппараты, — продолжил Короленко после небольшой паузы, и Иван Петрович кивнул. — И наверняка обращали внимание, что порой на снимке очень непросто что разглядеть.
— Тут зависит от качества аппарата и реагентов, — Павлов вздохнул про себя, невольно радуясь, что хоть в чем-то еще не отстает от этих диких мест.
— А не только! — обрадовался Короленко. — Мы как-то пожаловались генералу, что приходится пилить слишком большие дырки в черепе, потому что не всегда точно понятно, а где проблема… И тот, даже не думая, сразу предложил взять и просто подсветить сосуды. Понимаете?
— Наверно… — Иван Петрович от неожиданности идеи чуть не впал в ступор. Наверно, в этот момент у него остались только две мысли. «А разве так можно?» и… «Я тоже хочу»!
— Коля после этого сутки не спал, а потом поймал Вячеслава Григорьевича, час записывал его мысли, и вот мы с тех пор дорабатываем эту технологию. Назвали «снимок с контрастом»… Подождите!
Короленко словно что-то вспомнил, закопался в вещи и через несколько секунд вытащил из прижатой к груди кожаной папки бумагу с такой точной и детальной картой сосудов, которую Иван Петрович никогда в жизни не видел.
— Это…
— Снимок сосудов головного мозга. Подсветили с помощью раствора йода. Вводили его через бедренную артерию, она толстая, и если аллергическая реакция будет, всегда можно успеть поправить. Жалко, что до препаратов, которые бы могли блокировать гистамины, еще далеко, но есть пара врачей, которые и над этим работают.
— Гистамины? — Павлов услышал новое слово.
— Точно, эту же статью еще никто не взял на печать! — возмутился Короленко. — Один американский журнал написал, что мы проводим опыты на пленных японцах, и теперь все дружно делают вид, что ни доктора Слащева, ни нас всех просто не существует. А гистамины… Это не моя специальность, но это что-то вроде рецепторов, которые за все аллергические реакции отвечают. Их несколько видов, и каждый можно блокировать, чтобы организм не отвергал лекарства. Ну, или препараты, которые нам нужны, чтобы понять, какие лекарства давать.
Короленко еще долго рассказывал, но Иван Петрович, поражаясь каждому слову самого обычного рядового врача, сначала должен был разобраться в главном.
— Простите, — он дождался паузы в речи своего спутника. — А на самом деле вы опыты на японцах проводите или нет?
— Мы их лечим, — Короленко пожал плечами. — Если можем, обычными методами. Если не можем, признаемся и предлагаем попытаться сделать что-то новыми. По каждому случаю есть подписанное разрешение и история болезни, чтобы не было никаких недомолвок. А этим… им бы только оболгать тех, кто и вправду что-то делает. И самое обидное, наши русские доктора, которые вроде бы и должны поддерживать своих, больше верят иностранным журналам, чем своим товарищам!
Иван Петрович на мгновение задумался. С одной стороны, использовать согласие смертельно испуганного человека, находящегося в плену, не совсем этично. С другой, с историями болезни всегда можно будет проверить, действительно ли не было другого выбора и не переступил ли кто грань человечности. Как и в самих лечебных делах, тут тоже чувствовался системный подход. А значит…
