Лума́й переводил, не сводя единственного глаза с Чародея из далёких земель, что говорил о чужом ребёнке, как о родном сыне. Внучка Пурги даже платок на затылок сбила, освободив уши и переводя глаза с соседского старейшины на жуткого незнакомца. Который спас её сыночка-первенца. Почему-то она в этом ничуть не сомневалась.
За столами, а точнее сидя на полу, скрестив ноги, говорили степенно и неторопливо, как и пристало вождям и начальным людям. О погодах осенью и об эту пору. О видах на урожай. О взаимоотношениях с соседями и планах на будущее. Уже общих планах. Рука княжья зудела, отвлекая, но он умел сосредотачиваться. И старое дедово присловье «помирать собрался, а хлеб сей!» помнил крепко.
Гостям постелили в штабном шатре. Лумай перед тем, как отойти ко сну, вышел со Стёпкой проверить, как устроились их воины на ночлег. Пурга и Эрекай к тому времени уже ни ходить, ни общаться не могли — всеславовка с устатку, пусть и под богатую закуску, кого хочешь уговорит.
Малыш утром чувствовал себя вполне сносно. По сравнению со вчерашним днём, так и вовсе небывало хорошо. Мать не выпускала его из рук, не позволяя ни кричать, ни делать резких движений, ни ковырять пальцами шов на горле. Который, надо полагать, чесался нещадно, как и Всеславова рука, мешавшая спать, как туча комаров, напущенная в палатку возле речки. Я, бывало, любил выбраться на рыбалку так, налегке: придёшь, разобьёшь на мысу брезентовый шатёрчик, посидишь с удочкой, ушицы наваришь… Лепота! И только мелкие кровососы, если забудешь опустить по́лог, всю ночь будут мешать. И пара-тройка негодяев непременно останется, даже если перед сном помахать в палатке пучком дымящейся травы или головнёй с костра.
Выручил уставшую до чёрных кругов под глазами мерянку Рысь. Он выудил откуда-то фигурку конного ратника, одну из новинок, едва появившуюся на наших и союзных торгах: гордый всадник восседал на приземистом пони. Герб на щите, знакомая борода и детали одежды позволяли с уверенностью опознать в деревянном кавалеристе Малкольма, короля Альбы. Никогда не видевший такого дива мальчонка затих. Как и его мать, и её дед с друзьями.
Пока я осматривал малыша, Всеслав рассказывал через Лумая историю-побасенку о том, как помогли наказать злодея по имени Вильгельм своим далёким друзьям русские воины. Наши, слушая сказку, кивали в одних и тех же местах. Гости слушали, затаив дыхание. По лицам старейшин можно было предположить, что от вчерашнего предложения они отказываться не надумали. Скорее, наоборот.
— Ангелы? — голосом, не менее сиплым, чем у Эрекая, переспросил серый муромский волк.
— Светлые души праведников и великих воинов прошлого, — как смог, пояснил Чародей.
Лумай произнёс какое-то слово, в ответ на которое почтительно покивали седыми головами старые лис и медведь.
Нет, определённо, экология в эту эпоху была не в пример лучше той, из двадцатого и двадцать первого веков. Горло мальчика подживало практически на глазах, что снаружи, что изнутри. Но от привычной техники я решил не отходить, смешал отвар с настоем, не забывая проговаривать вслух матери, что делал и в каких пропорциях соединял ингредиенты. Ромашку, хвою и шалфей они прекрасно знали, хоть и называли по-своему. Промывание миндалин из большого шприца с длинным глиняным носиком малыш предсказуемо воспринял безо всякого энтузиазма, но маму слушался. А они с прадедом ши́кали ему в оба уха, призывая вести себя с великим князем уважительно и фамилию не срамить.
— Скоро? — спросил Рысь хмуро, когда старики вышли на воздух, раздать указания своим воинам и охотникам.
— Чего скоро? — переспросил Всеслав, пока я слушал наш пульс и осматривал левое предплечье.
— Помрёшь, чего. Отрава смертельная, кровь чужая с лихоманкой… Когда уже осиротишь-то? — пояснил он недовольно.
— Да пёс его знает, Гнатка, — пожал плечами великий князь. — Навроде как поживу ещё денёк-другой.
— А потом мне чего делать?
— Прикопаешь где-нибудь на бережку повыше, где место красивое. Или спалишь, чтоб землю мёрзлую не ковырять почём зря, — рассеянно ответил Всеслав, наблюдая за тем, как я одной его рукой измерял пятно на другой. Линеек, понятное дело, не было, и вчерашние размеры я отметил насечками на черенке ложки. Это, конечно, не проба Манту, но других вариантов наблюдения у меня не было.
Рысь протяжно вздохнул. Мы со Всеславом тоже, без слов поняв практически всю его невысказанную вслух, но исключительно ругательную реплику.
— Дойдёшь с ребятами до Булгара. Козлу этому, балтавару, копыта коленками назад вывернешь. Порядок учинишь, нанесёшь добро в грубой форме, справедливости навешаешь так, чтоб не унести. И домой. А там хошь монастырь на озере, хошь курей разводи. Или к Ромахе под руку стань. Жить будешь, друже. Жить — дело хорошее.
— Это да, — с тоскливой мечтательностью протянул Рысь. — А у тебя сколько той вероятности, чтоб не под деревцем или под камушком прилечь?
— Так одна, — развёл руками Чародей, — из двух. Либо тут лягу, либо дальше пойду.
Вернувшиеся старейшины порадовали вестями. Всё, уговоренное вчера вечером и нынче утром, передали своим. Это означало, что во-первых, у нас не будет трудностей с продовольствием. Ясно, что в лесу да на реке с голоду не помрёшь, но каждый день стоянки для почти тысячного войска требовал снабжения, которого у нас было точно в расчёт. В тот, в первый, в котором не было и мысли о больных дифтерией детях и неилюзорной возможности продолжать путь дальше без князя-батюшки. И пусть знали об этом пока только те, кто ночевал в штабной палатке, есть от этого меньше остальные не планировали. Как и мы с воеводой не собирались морить верных ратников голодом.
Первые сани с мясом, рыбой и зерном пришли аккурат ко времени, когда кашевары разложили походные костры под берегом. Личному составу было доведено, что начальство совещается с местными правителями, которые вежливо прикатили ночью на лыжах, явив глубокое почтение и уважение. Поэтому и их бросать было бы не по-людски. Кажется, даже почти все поверили.
Основная часть саночек-корабликов пустилась дальше вверх по Оке на следующее утро. Старательно не оглядываясь на великого князя, говорившего напутственные слова необычно хриплым сдавленным голосом. И выглядевшего неважно. И на воеводу, что не сводил с друга детства встревоженного взгляда, стоя рядом в напряжённой позе. Будто готовясь подхватить Чародея, если тот завалится на полуслове. Нетопыри, стрелки́ и мастера гнали и санки-буераки под восторженные крики местных. И собственные мысли о том, что жизни Всеславовой могло что-то угрожать. Они умчались, выполняя приказ, и поднявшаяся метель, наполнявшая их паруса, затянула следы от полозьев на широкой Оке.
Температуру сбивали малиновым и брусничным листом, липовым цветом, мёдом, клюквой и ивовой корой. Да, парацетамолом было бы лучше. Но… Да, его тоже не было. Как и многого другого. Как фабричного производства антибиотиков. Как фабрик для их изготовления. Как лабораторий для разработки и лекарств, и вакцин. Как простой резины, из которой можно было бы сделать нормальные трубки для капельницы. Её, кстати, тоже не было. А обиднее всего было отсутствие уверенности в том, что княжий иммунитет и вся эта древняя как мир поддерживающая терапия совладают с заразой. И понимание того, что все мои познания и навыки в хирургии и травматологии тут были ни к чему совершенно. Приходила на память та маленькая могилка на старом кладбище в Кохме, где лежал мой младший братишка. Навсегда оставшийся пятилетним.
Рысь с чёрным от скорби и злости лицом перестал разговаривать вообще, потому что приличных слов изо рта его не вылетало третьи сутки. Жесты языка Яна Немого, покойника, он пару раз подкреплял затрещинами и пинками, чего, кажется, сроду себе не позволял. Но нетопыри не обижались. Каждый видел, что воевода переживал за князя, как за брата, отца, мать и сына одновременно. И каждый понимал, что раз уж сам Гнат так выглядел и вёл себя, то, выходит, дело серьёзное.
