Да, наша цель не менялась: мир и лад на наших и соседних землях. И мы уже сейчас могли сделать для её достижения гораздо больше, чем всего год тому назад. И делали. И то, что для этого могло потребоваться замучить до смерти несколько паскуд, взорвать или утопить несколько тысяч живых людей, уже не беспокоило даже меня. Цель была слишком уж заманчивой и великой. Шагов к ней, тяжких, трудных, мучительных, было пройдено слишком много. На одной чаше весов были наши дети и дети их детей, жившие в мире и достатке. На другой — почти стёршиеся из моей памяти призраки гуманизма, демократии и всякая прочая толерантность. Дети, разумеется, перевесили. Весы дёрнулись, и всё умозрительное, призрачное, метафизическое улетело к чёртовой матери. В конце концов, ничего не мешало ни одной из держав договориться о сотрудничестве и мире, тем более с Русью, что получалась в этом времени, как, в принципе, и в любом другом, наверное, державой самодостаточной, способной без всяких сложностей жить даже без внешней торговли.
Персы, кажется, выбрали верный вариант. Венецианские дожи и их купцы — тоже. То, что его не выбрали фризы, латиняне и германцы, было и оставалось исключительно их персональными трудностями. С которыми им предстояло бороться самостоятельно. Или попросить помощи Врача. Или Воина. Мы бы отрезали или отрубили всё лишнее. Ну а как вы хотели? Я — советский хирург, Всеслав — великий князь Всея Руси. Мы не фонд поддержки демократии, не хельсинкская группа и никакая другая опасная и идеологически чуждая богадельня. Нет, у некоторых из подобных организаций в моём прошлом будущем были вполне достойные цели и задачи. По крайней мере были задекларированы. Но беда заключалась в том, что часть из этих объединений теми целями прикрывала откровенно грязные и подлые дела, а другую часть… Другую часть втёмную играла первая. Вполне по-иудиному или змеиному: «скушай яблочко, дитя моё, и станешь жить в раю! А вокруг тебя не рай, это тебя обманывают с детства родители! Какой же это рай? Тут же нет коричневой газировки и синих штанов!». Жаль, что видных учёных, писателей, физиков и лириков в моём прошлом так использовали для того, чтобы достичь своих вполне прагматичных целей, заморские и заокеанские деляги. Но время тогда такое было. Было бы другое — использовали бы священников, военачальников, купцов или других лидеров мнений. Как и всегда в мировой истории. Так что отрезать или отрубить — это, как Гнатка говорил, ещё по-божески. Всеслав, просмотрев в очередной раз мою память от подмены Рюриковичей на Романовых до са́мого расстрела царской семьи, вполне всерьёз рассчитывал, сколько было потребно громовика на то, чтобы все острова́ за Па-де-Кале утопить полностью. И отказался от этой затеи с тоской и неохотой лишь потому, что долго и дорого. Кто ж знал тогда, что Малкольм и Ингеборга окажутся вполне душевными людьми, и что история сделает такой неожиданный поворот? Дай-то Боги, чтоб не петлю…
Словом, вверх по Волге-матушке убежали самоходные саночки с теми, кто мог здо́рово помочь науке и технике в Полоцке. И то, что эти те были престарелым сирийцем, молодой абиссинкой и разного возраста булгарами, роли никакой не играло. Жить хорошо и мирно хотят многие. Некоторым из них у нас со Всеславом получилось помочь. И теперь шведы, франки, венгры, кыпчаки и бритты жили и работали вместе. Как говорил по этому поводу один торговец-меняла, бывший раввин и вообще непростой судьбы человек, Абрам: «так хорошо, шо аж смотреть противно!». Врал, ясное дело. Ставр, подружившийся со старым иудеем сперва профессионально, а потом, кажется, и вполне по-человечески, говорил, что они с Моисеем нам совершенно точно не враги. Показывал письма от южных и западных коллег, адресованные бывшему раввину. Там Абрама пытались поочерёдно усовестить, прельстить, купить и запугать. В принципе, результат поочерёдно был бы одинаков: пытаться усовестить человека такой судьбы и фенотипа — дело заведомо проигрышное. Грамотки эти торговец передал безногому старому убийце лично, запечатанными. Ставр Черниговский такой знак и сам оценил по достоинству, и великому князю «подсветил» с нужного ракурса.
Абрам, сперва привычно голося и ломая руки, молил о помощи. В свойственной племенной скандальной манере, сбиваясь временами на хамство и попытки залезть в княжью мошну, и если не взять оттуда чего, то хоть прицениться. Не со злого умысла, просто по привычке. Когда третье подряд Всеславово «Ша!» прозвучало так, что за ним почти очевидно выстроились в ряд слова, великому князю не свойственные, а Рысь потянул из ножен меч, иудей понял, что опасно увлёкся. И вполне вежливо и лаконично попросил по возможности помочь с переездом из Европы ещё нескольким «паре пустяков своих родственников и близких». Гнат и Ставр потом материли его полдня, узнав их места дислокации и точную численность. Но приказ Чародеев обратной силы не имел.
Последняя партия шумных носатых черноглазых пустынных странников должна была прибыть в то самое Олешье сложным транзитом «Венеция — Полоцк-Задунайский — Царьград» через неделю после нашего отбытия в Булгар, ставший на днях Казанью. Но, видят Боги, Абрам затраченные на него усилия отбил сторицей, даже не став, вразрез с генами, дожидаться «полной предоплаты». Та дивная инсталляция «четыре кардинала и смысл их бытия» в римской базилике была выполнена при деятельной и неоценимой поддержке его соплеменников. Кто бы мог подумать, что торговцы, менялы, займодавцы и обычные нищие и бродяги, часть из которых считалась в Вечном городе кем-то вроде городских сумасшедших или блаженных, представляли собой единую сеть, работавшую так, что даже Гнатовы с уважением кивали головами. А Ставр сорвал хуже обычного голос, вопя, что ближе Олешья на юге и Сандомира на западе он этот кагал селить не даст. Этих, как он орал, нам только и не доставало! И мы со Всеславом согласились, положив эксфильтрованному иудейскому населению европейских держав проживать поближе к границам союза. Там, дескать, попривычнее климат, и торговать удобнее. А для представительства интересов у них, вон, целый Абрам есть в Полоцке. Нет, товарищество или факторию основать нельзя. В Олешье — можно. Но доля Глеба в ней будет не меньше двух третей. Нет, мы не настаиваем, не хотите товарищества — дело ваше, насильно мил не будешь. Да, конечно, можно продолжать вести дела втихаря, как многим вашим привычнее. Но тогда ни Глеб Всеславьевич, ни сам великий князь и полсловечка не скажут, когда ваши склады придут дербанить заскучавшие без дела ребятки Архипа Шила и Звона Ивана. Они же придут?
Представители теневой экономики и альтернативно ранее настроенные к закону граждане на том совещании тоже присутствовали. И оба согласно закивали, плотоядно прижмурившись, дескать, «даже не сомневайся, жид, придём! Уже выходим, практически».
Они тогда ходили оба уже не хромая, и даже вблизи было не угадать, что у Шила нога была по колено деревянная, пихтовая, а Звон последние два десятка лет был колченогим. Но главным в новых взаимоотношениях дневной и ночной властей было не это. Вольные бродяги поняли, что, во-первых, плетью обуха не перешибёшь, а во-вторых — нахрена портить и то, и другое? Обух давал пле́ти такие жирные наводки на папские и императорские конвои в ближнем приграничье, каких сами ночные душегубы не сыскали бы никогда. И разрешал время от времени пощипать купчишек, чаще всего зарубежных. Наши-то, почитай, все до единого поняли, что спорить со Всеславовой властью можно. Но недолго. А в конце того спора наградой всегда и каждому были дыба и плаха. Если рядовых, пойманных за руку, торгашей и жуликов ещё отправляли в шахты-забои, на лесоповал или на укладку дорог летом, то людей начальных, главарей и тех, кто подзуживал других поживиться княжьим добром, ждал финал скучный, однообразный. Вернее, двухобразный: или висеть нагишом за городской стеной, привязанному за ногу, либо четвертование и бенефис на площади. Частичный. Дня три-четыре народного внимания и любви. Зимой побольше, зимой вонять позже начинали.
