Фраза «народного кукурузника», «развенчателя культа личности» из моей памяти Всеславу давно нравилась, вот и случай воспользоваться представился. А его авторское завершение этой фразы пришлось по душе всей Ставке, судя по хищным улыбкам на их лицам.
После встречи на берегу, после прохода в вопившем на все голоса восторженном и радостном коридоре полочан до терема, была встреча с семьёй. Которая, признаться откровенно, удивила не меньше, чем столь расширенный состав встречавших на берегу.
На высоком крыльце родного дома со счастливыми улыбками встречали возвращение великого князя княжич Глеб, державший за руку румяную Одарку в рыжей лисьей шубке, матушка-княгиня Дарёна Васильевна с ярким и нарядным свёртком-коконом на руках, откуда угукал что-то Юрка-Егорка. Рядом с ней стояла в длинной куньей шубе княжна Леся Всеславна, бывшая древлянская сирота, державшая за руку нарядного Рогволда. Он был одет, как заправский витязь: сапожки, вышитый кожушок, шапка с меховой опушкой. За вторую руку его держала одетая в белоснежные горностаевые шубу и шапку Сенаи́т. Нежданно добытая в Казани чёрная жемчужина. И, судя по тому, что смотрели все дворовые исключительно на вернувшихся, к ней тут, кажется, за это недолгое время вполне привыкли.
— Ты гляди-ка, как горелая устроилась! — хмыкнул Рысь, прищурившись. И сдвинулся чуть правее из-за плеча великого князя, цепко оглядывая подступы и крыши. И успокоился только тогда, когда сам Лют, стоявший на ступенях чуть ниже княжьей семьи, незаметно показал два-три коротких жеста на их тайном языке Янки Немого.
— Думаю, Дарёна не стала бы так близко плохого человека подпускать, — задумчиво предположил Всеслав. Тем самым их еле уловимым шёпотом.
— А я думаю, это что ж такого надо было совершить, чтоб она не глаза повыцарапала, а дала время рассказать и доказать, что ты хороший человек, а не горелая баба с чужого, как ты говоришь, бардака, — в тон ему отозвался Гнат.
— Чувствую, братка, они нам новостей приготовили как бы не поболее, чем мы им, — согласился Чародей. И не ошибся.
Когда из-за спин домашних и родни показалась сперва заметная в любых обстоятельствах фигура Ждана, старшины копейщиков, не удивился никто. Его богатыри стояли по всему двору, как колонны-опоры, на каких крыши домов и своды соборов держатся, несокрушимыми скалами среди людского моря, что плеснуло щедро на княжье подворье. Таких в буерак двоих посадить — он по самые кромки бортов в снег уйдёт. И ещё повезёт, если полозья при этом не отвалятся. Потому и оставили гвардейских великанов дома, на самом важном посту, на предпоследнем рубеже. Последним были Лютовы. А вот когда из-за широкого крутого плеча сотника показалась Домна — затихли негромкие голоса в строю прибывших домой воинов и вождей.
Когда мы уходили, она только-только вставать начинала, и была бледной и непривычно тихой, с огромными тёмными глазами на белом лице. Теперь же нас встречала та самая зав столовой, что так ярко и фактурно запомнилась Всеславу в самый первый день знакомства, когда люд киевский погнал с Подола Ярославичей, а его самого́ вытянули из-под земли руки друзей. Тех самых, что стояли рядом и сейчас, глядя на Буривоеву правнучку с радостными и счастливыми улыбками. Совершенно одинаковыми, добрыми и чистыми, так редко посещавшими твёрдые, будто из дуба или камня высеченные лица. По которым, случалось, проходилась та самая зав столовой мокрой тряпкой, а то и твёрдой узкой ладонью, когда владельцы тех лиц позволяли себе лишнего. Она за удивительно короткое время стала одновременно дочкой, мамкой или сестрицей всей дружине, всей стае князя-оборотня. И переживали за неё поистине как за родную.
— Говорил же, много кого счастливыми сделаешь, — откашлявшись, прошептал еле слышно Рысь. И голос его звенел.
Мы с Чародеем только кивнули молча, улыбаясь в бороду, глядя на то, как лежали сложенные руки в тёплых варежках под грудью Домны. И как весомо-невесомо лежала на плече её широкая, тяжелая жилистая, изрубленная в боях ладонь Ждана.
Кажется, «отпустило» Всеслава только сейчас. Когда спустилась со ступеней лёгким шагом, больше подходившим спешившей на свидание девчонке, чем мужней жене, великая княгиня. Когда подала с поклоном вернувшемуся с победой мужу резной ковш с любимым его брусничным морсом. И когда смотрела ясными серо-голубыми глазами за тем, как принял он с поклоном и выпил всё до последней капли. Не сводя со своей Солнцем озарённой совершенно счастливого взгляда.
— Примите поклон мой, уважение и благодарность, вои добрые, вои верные! За службу честную, за дружбу крепкую, за победу великую!
Матушка-княгиня поклонилась до земли ратникам во главе с Рысью и Ставром, снова сиявшем на груди Гарасима диковинным орденом. С лёгким шелестом склонилась в ответном поклоне вся дружина Всеславова. Двигавшаяся по-прежнему слаженно, едино, как пальцы на руке. Благодаря за слова добрые, верные, вечные, какими привечали вернувшихся воинов жёны вождей со времён незапамятных. Я чувствовал жар, пламень, полыхавший в груди Чародея. Не имевший ничего общего с лютой боевой яростью. Великий князь бережно прижимал к сердцу сына. Юрка хлопал длинными ресницами вокруг восторженных серо-зелёных глаз. А губы его будто шептали: «Мама!». И дикая холодная воинская ярь ни в какое сравнение не шла с жаром той любви, что расходился по сосудам, по мышцам, по каждой клеточке нашего со Всеславом общего тела.
Утро следующего дня я встречал на коньке княжьего терема. Глядя за белыми столбами дыма, что держали над Полоцком только начинавшее светлеть небо. Расходившимися в вышине, окрашиваясь в золото и пурпур. Будто это одетые в латинские или ромейские доспехи Ждановы разгоняли тьму над Русью.
От Софии доносились перестуки топоро́в-мо́лотов, негромкие по утреннему времени песни Кондратовых мастеров, что завершали приготовления к митингу-концерту, который мы вчера коротко обсудили со Ставкой. Среди прочих новостей, вроде тех, как хорошо и цепко устроились на новых местах многочисленные родичи Абрамки, энергичные и неуёмные. Некоторых и впрямь приходилось унимать Лютовым — не верили носатые в то, что в союзных землях русы, а в особенности те из них, кого величали нетопырями, и впрямь знали обо всём и всё. Вообще всё. Но когда хмурые вои приходили в дома, проникая за высокие заборы и закрытые на засовы двери, садились за столы и доносили несколькими скупыми фразами волю великого князя — начинали проникаться. И переставали совать любопытные носы и загребущие руки туда, куда было прямо и честно запрещено с самого начала. У каждого из старейшин на видном месте дома, рядом со святыми свитками, покрытыми древним крючковатым письмом, хранились грамотки от Чародея. И там были разрешения, предписания и запреты. К чести иудеев, они довольно быстро поняли, что играть на этой земле можно было только по тем правилам, что передал им её хозяин. Нарушая же их, сыграть выходило только в одном направлении. Вниз, под землю.
У Генриха и впрямь выходило всё очень печально, ещё «кислее», чем было задумано. Кто бы мог подумать, что нежданные требования кредиторов из Венеции и стран Магриба смогут так сильно повлиять на мир и благосостояние западной Европы? Ну, мы со Всеславом могли. Мы и подумали. А вот папе Григорию и императору Генриху пришлось думать о том, как выйти из сложившейся ситуации, в которую мы их и уложили, с наименьшими потерями. Первый уже не грезил походами на Святую Землю и возвращении святынь, о попрании богомерзких сарацин. Потому что «торчал» им, богомерзким, неприлично много золота. Второй был вынужден отказаться от планов по возвращению под руку империи всяких славянских смутьянов, вроде чехов, моравов, пруссов, поморян и ляхов. Потому что для тех планов нужно было, как известно, золото, золото и ещё раз золото. А у Священной Римской Германской империи его и один-то раз не было, не то, что три.
