Вахмистр (СИ) - Фиттер Марк

Совет его я в толк взял и с того часа старался лицом не играть. Лишь усмехнулся одними уголками губ, когда Алексеевича — во как! — повели на прогулку. Палыч тогда весь извёлся, бурчал себе под нос, возмущаясь, с какой такой стати выбор пал не на него. Как выяснилось, японцы наших пленных порой выводили на разные «культурные мероприятия», особливо ежели те вели себя смирно и попыток к побегу не предпринимали. Диковинное это дело, конечно, но в плену, видать, свои законы.

Я прикрыл глаз, вслушиваясь в удаляющиеся шаги старика. В голове, меж тем, зрела мысль, всё более овладевавшая моим сознанием: коль скоро их водят гулять, значит, есть связь с внешним миром, значит, знают они, где мы находимся, и что происходит за стенами этого лазарета.

От моих соседей, старых служак, я помаленьку узнавал нутро этого места. Казаков здесь — по пальцам пересчитать, да и то — всё пацанье желторотое. Двоих молодых, легкораненых, японцы приспособили под «артистов»: возят их с конвоем в город, чтоб те перед публикой фланкировкой да джигитовкой потешали народ. Цирк, да и только…

Сам же лагерь разбили при старом храме. Стража здесь — сплошь местные монахи-вербовщики, хоть и с ружьями, да приглядывают за ними, как за зверьем в клетке. Пленных сотня наберется. Большинство маются в общем зале, на подстилках, отгородившись от мира тряпичными шторками. Меня же упекли в отдельную коморку — видать, лычки вахмистрские, что на погоне уцелели, глаза им мозолили.

Сожители мои оказались господами офицерами: поручик — старик Алексеевич, да Палыч, подпоручик. Оба из резерва, несли службу учебную, да угодили в переплет, когда японцы ихнюю роту пополнения врасплох застали. В плен взяли с боем, как положено, а как разобрались, кто есть кто — так командира роты и взводного в «офицерскую» клетку и определили. Они-то здесь, почитай, за главных: дисциплину блюдут, грамоте молодых учат, пока японцы нос не кажут.

На одно из таких занятий и меня приволокли. Я там, от нечего делать, да от слабости, и уснул прямо на полу. Прошла неделя, как меня к ним подселили. Ноги понемногу обрели твердость, а вот глаз… Правый еще худо-бедно видел, а левый словно смолой залит — пришлось черной повязкой прикрывать, чтоб свет не мучил. Но куда горше была кисть левая: осколки прошлись по ней, как коса по траве. Срубила мизинец и безымянный, оставив культю трехпалую. Сшито было ладно, аккуратно — японский лекарь, что заходил раз в сутки, только качал головой, дивясь моей живучести. Палыч, что поднаторел в их наречии, переводил мне: мол, доктор такого случая отродясь не видывал.

И вот, когда я встал на ноги, да научился с грехом пополам ложку держать и в нужду ходить, пришел мой черед. Вызвали на допрос.

Я ждал этого часа, как ждут грозы после духоты. Было ясно, как божий день: все мои пожиткы перетрясли, письма, бумаги — всё изучили. А учитывая, при каких обстоятельствах они меня «брали» — когда мы, как волки, в лесу отбивались, — вопросов ко мне у них накопилось предостаточно.

Я поправил на плечах ветхую рубаху, потянул плечом занемевшую культю, чувствуя, как внутри закипает холодная, как лед, ярость. Пусть спрашивают. Я-то знал: правда моя, а за плечами — честь, которую в плену не оставляют.

— Ну, братцы, — обернулся я к Алексеевичу и Палычу, — коли вернусь — перетрем еще. А не вернусь — помяните добрым словом.

Я вышел в коридор, где уже ждал караул. Шаг мой был нетвердым, но голову я держал прямо. В конце концов, я был русским вахмистром, и даже в этой проклятой монашеской обители я не собирался давать им повода думать, что сломали они во мне что-то, кроме костей.

Дознаватель, худощавый мужчинка лет тридцати, даже не удостоил меня взглядом, когда я вошел. Одет в китель, но голову держал непокрытой, являя миру гладкий, блестящий череп. Сидел он за столом из черного, словно запекшаяся кровь, дерева, испещренного резьбой — ящерицы да змеи сплетались там в какой-то бесовский хоровод. На столе — бумаги, карты наши трофейные, папки, перевязанные бечевой.

Я же впился глазами в стену за его спиной. Там, на рисовой бумаге, был оттиск рыбины — огромной, в рост человеческий. Оттиск такой четкий, что, казалось, я чувствую чешую под пальцами, а щучья пасть вот-вот лязгнет в тишине кабинета. Детализация пугающая, точно саму рыбину живьем на лист кинули.

Тишина давила. Слышно было лишь, как перо японца — тонкое, как игла — скребет по бумаге. Я, покуда он был занят, прикидывал варианты. Наручников нет, стража за дверью, на столе — нож для писем, тяжелый, из доброй стали. Одно резкое движение — и перережу я этому «грамотею» горло прежде, чем он пискнуть успеет. А там — револьвер из кобуры, и — будь что будет.

Но стоило мне лишь податься вперед, как японец, не меняя позы, поднял на меня взгляд. Глаза у него были узкие, холодные, как у той самой рыбы на стене.

— Вахмистр Гриневич, — проговорил он. Его русский был сух и правилен, без малейшего акцента, как у заправского учителя гимназии. — Я прекрасно понимаю, что вы воин. Ваше желание убивать сейчас буквально висит в воздухе, оно почти осязаемо. Но я прошу вас: посидите спокойно. Мои методы не требуют насилия, а ваша смерть при попытке побега лишь усложнит жизнь вашим товарищам в лазарете. Я скоро закончу.

Мысленно я сплюнул, подавляя в себе невольный озноб. Сенсорик. Ну надо же, угораздило напороться на такую тварь. Этих «читателей душ» в армии не жаловали, а меж собою называли «потрошителями». Боевой маг хотя бы бьет открыто, огнем да сталью, а этот — в мысли лезет, как в собственный карман, выуживая самое сокровенное. Стало быть, и мою ярость, и прикидки по поводу ножа он видел, как на ладони. Пришлось мне экстренно закрываться, уходя в простую, тупую злобу, как в непроницаемый омут — пусть захлебнется в этой мути.

Японец закрыл папку, изящным жестом отложил перо и улыбнулся — вежливо, мягко, точно старый знакомый, приглашающий к чаю.

— Я рад видеть вас живым и относительно целым, — пропел он, и от этой его слащавости у меня зубы заныли. — Хирурги наши старались, спасая вас… О, я чувствую, вы в замешательстве?

Он рассмеялся, а я лишь молчал, глядя на него тяжелым, немигающим взглядом. Вербовщик. Старая, как мир, песня: сперва убаюкать, потом надавить, а напоследок — предложить выбор без выбора. Я держал лицо — маска каменная, равнодушная, словно я не пленник, а сторонний наблюдатель на суде.

— Видите ли, — продолжал он, подаваясь вперед, — мой дядя — инженер, создатель той самой «трубы», что едва не отправила вас на тот свет. И вы, вахмистр, первый человек на моей памяти, кто не только совладал с этим чудовищем, но и остался жив после выстрела. Ранее, считалось нормой, что стрелки, использующие данные орудия, шли на верную смерть и погибали… Так что ему бы хотелось послушать человека, который выжил и возможно, обкатать еще несколько вариантов труб.

Он замолчал, ожидая реакции. Я едва заметно ухмыльнулся, зная, как это выглядит для него — должно быть, как оскал загнанного зверя. Он чуть дернулся, видимо, его сенсорный нюх уловил мою истинную оценку его слов.

— Понимаю ваше недоверие, — кивнул он, не теряя самообладания. — Но вдумайтесь: альтернатива — общие нары, голод и забвение. А здесь — сотрудничество, личное внимание, изучение вашего… редкого опыта.

— Вы хотите, чтобы я помог вашему дяде разработать противошагоходную пушку, которой сможет пользоваться простой солдат? Таким образом вы уравновесите положение дел на поле боя, где полевая артиллерия не справляется с шагоходами из-за разгромного проигрыша в маневренности и наличии у машин магических щитов, — спокойно произнес я и ухмыльнулся. — Вы фактически предлагаете мне предать свою родину и помочь противнику разработать оружие для борьбы с передовыми машинами. Ваши Бочки значительно уступают нашим Скоморохам в мобильности и могут что-то противопоставить, только в засадах и городском бою.

— Вот видите, вы умный человек, — дознаватель радостно захлопал в ладоши. — Итак, ваш ответ да, или же, конечно, да?