— Ну если вы так не спешите, скажите мне всенепременно когда спешить станете: уж больно интересно будет на это посмотреть. Я уже получил вашу телеграмму из Амстердама, и более того скажу — мы успели узнать кто. Ну а за что — сейчас выясняем. Однако привычка наших офицеров надираться с присвоением звания нас же и спасла, так что не лучше ли и нам поддержать традицию? А то вы снова умчитесь и опять пару званий придется без вас отмечать. Кстати, по вашей же просьбе я переговорил в Артуправлением — сообщил он, когда мы уже выходили. — Они согласились пока передать вам весь летный состав на переобучение поскольку аэропланов все равно нет. Так что, Николай Петрович, и вы временно переходите в распоряжение Александра Владимировича…
Отмечать мы поехали — по моему предложению — в нашу же гостиницу. Тамошняя "столовая" не уступала самым известным ресторанам столицы, а "чужих" там отродясь не бывало — и можно было обсуждать что угодно с кем угодно.
— Кстати, вы меня удивили, — поделился Линоров уже когда мы приступили к праздничному обеду — больше скажу: вы меня очень удивили. Раньше за вами не замечал, а тут вы, выходит, неправду сообщили, когда писали что самолеты уничтожены.
— Вам же Василиса, если мне память не изменяет, говорила: я всегда говорю правду. Только не всю: самолет без крыльев и мотора суть бесполезная конструкция неясного назначения, и до состояния таковой самолеты уничтожены и были. Путем снятия крыльев и моторов. Сейчас обратно поставим — и таким образом уничтоженное восстановим и будем летчиков заново обучать тому, как летать нужно.
— А кого думаете инструктором ставить? Ферапонта Федоровича? Он все там же служит?
— К сожалению нет. Получил повышение и отбыл, если я не ошибаюсь, в Харьков. Не осталось у меня сейчас никого из старых летчиков…
— А кто же новых обучать будет?
— Вот же у нас есть готовый летчик-инструктор, капитан Лунев.
— Штабс-капитан.
— В моей школе инструктором да не капитан? Решим вопрос — и дело не в вас, а в структуре школы. Ну а капитана Лунева придется видимо мне вывозить. Да уж, придется тряхнуть стариной. На новых машинах, конечно, не рискнул бы — а на У-2 всяко сумею. Это как на велосипеде: один раз научился…
— Так вы тоже авиатор? — удивился Лунев, — что же вы мне об этом не рассказали? А я-то соловьем разливался…
— Это было очень давно, и мне на самом деле было более чем интересно узнать о том, как нынешнее поколение авиаторов живет и учится. Тем более, что даже господин Линоров — и то куда как опытнее меня в летном деле.
— Да полно вам, Александр Владимирович, прибедняться. И давайте все же исполним то, зачем мы тут собрались — с этими словами Линоров высыпал в бокал четыре звездочки и наполнил его шампанским.
— Поздравляю с чином!
— И мои поздравления примите, — добавил Лунев, — со штабс-капитаном?
Я захихикал:
— Ну ведь два погона-то… С генерал-майором. Сколько вы в полковниках-то пробыли, Евгений Алексеевич?
— Да и полугода не прошло. А теперь вот по вашим делам мне повышение вышло: вы-то, извините, за моим ведомством числитесь. А у нас, сами знаете — одни дело делают, другие за сие чинами да наградами ласкаются. А дел вы, Александр Владимирович, натворили ой-ёй-ёй, на месте Императора я бы вас тут же канцлером пожаловал, не меньше.
— А мне и так хорошо — засмеялся я. — Подальше от начальства, поближе к кухне…
— Да уж, и кашу вы завариваете изрядную… Ну так что, теперь выпьем и за капитана?
Лунев выглядел более чем смущенным: ему, простому полевому офицеру было очень непривычно вот так общаться с генералами. И тем более он не мог понять, с кем же судьба свела его в захудалом немецком ресторанчике. Позже я узнал, что он тогда решил что я — какой-нибудь секретарь из посольства или дипкурьер, срочно доставляющий важные сообщения, а заодно и супругу вытаскивающий из страны — и тут оказывается, что чуть ли не пинком дверь в кабинеты генералам открываю, а они тому и рады. А окончательно "добила" летчика Мышка: когда Линоров откланялся, она подбежала ко мне — не подошла! — в коридоре и бросилась извиняться:
— Александр Владимирович, я должна попросить у вас прощения. Признаться, я думала что вы меня разыгрываете, когда сказали что сами потребовали отобрать у нас банк, но теперь узнала, что это была правда и что из этого у вас получилось. Вы же просто уничтожили всю германскую экономику! Это было гениально!
Ну, чуть позже, на аэродроме, устроенном за Векшинском, с Луневым у нас сложились очень дружеские отношения — все же он искренне считал меня летчиком, а "в небе все равны". А тогда, в Петербурге он смутился окончательно и куда-то незаметно исчез.
Что же до "уничтожения германской экономики", то Мышка, безусловно, погорячилась — хотя на самом деле проблем у немцев появилось более чем изрядно. Да и организовала эти проблемы она сама, я же только чуть-чуть ускорил события.
Суть же случившегося была проста. В долгих спорах со Струмилло-Петрашевским мы пришли к несколько парадоксальному выводу о том, что в настоящее время деньги стоят ровно столько, насколько им доверяет население. Вот даже в России при Николае Павловиче население верило в серебро и не верило в бумажки — и "рупь ассигнациями" даже официально пришлось признать сильно более дешевым, чем рубль серебром. Но это — история.
Современность же — причем современность немецкая — характеризовалась стабильностью национальной валюты. Марка стоила ровно сто пфеннигов независимо от того, бумажная эта марка, серебряная или золотая. И любой немец знал, что если он эту марку положит в солидный банк, то в любое время он эту же марку (причем даже с несколькими пфеннигами процентов) он получит обратно.
Фрайбергский банк занимался двумя вещами: держал вклады частных лиц и организаций и кредитовал лица юридические. Вот только была у банка — который даже назывался "Торговый" — отличительная черта: он кредитовал исключительно торговые организации. Да и то не все, а только входящие в мою сеть. Поскольку расчеты с поставщиками так же велись через него же, почти все поставщики товаров так же открыли в нем свои расчетные счета. Ведь это же так удобно!
В результате в банке образовалось вкладов на две с лишним сотни миллионов марок — сумма весьма солидная. Ну а поскольку товарный оборот в моей сети составлял максимум неделю, то двести миллионов оборотных капиталов по сути заменяли уже миллиарда два "обычных" денег: в "старой" немецкой торговле оборот составлял от двух месяцев до полугода. Причем "сетевые" магазины владельцами поставляемых товаров фактически и не были: все, что было на прилавках, поставлялось за счет кредитов "Фрайбергского торгового" и находилось у банка в залоге. Маленькая хитрость состояла в том, что цена всех товаров во всех магазинах не превышала суммы всех вкладов клиентов банка, а вся прибыль немедленно изымалась "в пользу владельца" — и, таким образом, "уставной капитал" в сумме пятидесяти миллионов рублей можно было безболезненно из хранилищ изъять, что Мышка и сделала. На самом деле там было чуть меньше — в составе капитала было и здание банка во Фрейбурге, и еще кое-какая собственность по мелочи. Но на мелочи внимания можно и не обращать, тем более что "вкладывался" капитал "виртуальный", в виде моих же собственных гарантий, а изымался уже реальный, к тому же полновесной золотой монетой. Понятно, что на таком фоне отмечать, что полная сумма "уставного капитала" изымалась каждые две недели, было бы вообще хамством…
Но и неизымаемые деньги оборачивались очень быстро, и поставщики далеко не всегда спешили обналичить выручку, так что в кассе постоянно имелась весьма приличная сумма — и клиенты привыкли к тому, что деньги они могут получить всегда и без малейших проблем. Но когда до этих клиентов дошло, что ситуация может резко поменяться, то они решили, что дома под подушкой деньги будут в большей сохранности. Ну а чтобы до всех эта мысль дошла поскорее, я и написал "возмущенное письмо возмущенной общественности", в котором и сообщил адресатам, что Фрайбергский торговый банк является русской (а следовательно — вражеской) организацией и с этим нужно что-то делать.
