— Вот так просто взял и сопроводил? — высказал общее недоумение Большак. — Ровно и не было всего меж нами? Ты что… просто взял и съел это, Иван Иваныч?
Ажно шерсть на загривке взросла! Редко, Дёмка из себя выходил, даже представить страшно, яко сейчас в груди его клокочет.
— Не съел. Инда был тот енерал Патрикей послом, то я ему со всем вежеством всё и объяснил.
Ну, как с вежеством… Когда немец всё ему разъяснил и добавил, что ждёт черноруссов у шатра севастократора, дабы принести тому клятвы служебные — тут драконовский атаман рассмеялся прямо в глаза немецкие:
«Клятвы? Вельможный енерал, а не слыхал ли ты, что мы с предыдущим воинством содеяли, кое пришло с нас клятвы стребовать?».
К чести немца, тот и бровью не повел.
«Повеление цесаря Российского Феодора таково: он готов забыть прошлое недоразумение в милости своей, — и пока Ивашка только рот раззявил для возмущения, быстро добавил. — Также и войско ныне к вам пришло совсем иное. Это Бутырский полк — один из лучших в Москве… И не только».
— Да и войско ныне с тем севастократором совсем иное пришло. Это не казачки и не стрельцы. То, браты, полк иноземного строя. С опытом и выучкой, какой тут не знают. С оружием, лучше которого нету. Полк тот много битв прошел с басурманами…
— Ты на чью мельницу воду льешь, Дед? — влез в разговор Индига. — Иль уже купил тебя с потрохами этот… кратор?
— А ты бы пасть свою заткнул, нехристь, когда ничего путного на языке не имается! — рявкнул Ивашка, привыкший к постоянным перепалкам с хозяином Низа. — Хочешь, чтобы тобой похвалялись — так иди к бабе своей! Ворога знать надо. Всю его силу. Вот о ей я и реку.
Индига только что-то хрюкнул в кулак (точно выругался!), а Артемий-Ивашка продолжил спокойнее:
— Не совладают они с нами. То есть, здесь, в Албазине, может и победят… Но на всю Русь Черную у них кишка тонка. Но сила серьёзная. И, коли делать их ворогами, то по зело веской причине.
— Понял тебя, Иван Иванович, — скупо кивнул Дурнов сын. Он и впрямь понял. — А чем же встреча ваша завершилась?
— Вроде, этот Патрикей не дурак, — протянул старый атаман. — Хоть, и енерал… Я ему прямо сказал: ни о каких клятвах и речи иттить не может. Кровь была меж нами. И не мы её первыми пустили. Но, коли уж пришли — то давайте говорить. Взял я смелость на себя, Демид Ляксаныч и признался, что здесь, в Албазине, Большак сидит. А значит, ему с самим севастократором речи и вести.
— Что тот немец ответил?
— Рёк, что рад пониманию. Всё доложит своему повелителю и до темноты пришлет к стенам вестового с ответом, — Ивашка наклонился к собеседникам. — Я мыслю: как оно не повертается, нам всё к выгоде. Чем дольше всё затянется — тем вернее сюда силы чернорусские подойдут. Значит, и разговор мы иначе вести сможем. Такие переговоры, они ведь завсегда не про правду и кривду, а про то, что сильный имает всё.
Молчит воеводство. Оно и понятно: спорить не о чем, а кивать согласно не особо приятно.
…Вестовой подошел в сумерках и сказал, что наутро севастократор поставит шатер меж острогом и лагерем, куда и ждёт для разговора Большака с его советчиками.
К шатру пошли Демид и Ивашка. Индигу и тутошних предводителей не пустили.
«Мало ли как дело повернется, — хмуро разъяснил драконовский атаман. — Надобно, чтобы тут было кому оборону держать».
Зато взамен пришлось для весу пополнить ватагу посольскую паскудиной Перепёлой да хитрецом Алхуном, который из Большаковских людишек. Ну, и стражу отобрали: самых рослых казаков с саблями вострыми да куяками ладными. Пищали в путь не брали: всё одно в случае свары ими не отбиться, а на стенах Албазина кажен ствол пользу принесет.
Шатёр переговорный был огромен. И не поленились же через горы тащить таку тяжесть! Густо-синее полотно, расшитое золотыми орлами, бахрома да кисти. У входа, кстати, стояли не солдаты Бутырского полка, а какие-то другие: в тёмно-синих кафтанах, странных шапках и с бритыми щеками. Послов на входе встретил какой-то низенький пузатый вельможа с жидкой бородой до пупа и властно повелел:
— Слуг снаружи оставьте, а людишки посольские пусть внутрь проходят. Пистоли и сабли оставьте здесь.
Молодые переглянулись в тревоге, но Ивашка только плечами пожал и отстегнул перевязь. Здесь клинки решить дело не помогут. Токма языки.
Четверо посланников отодвинули полог и шагнули с ясного света в полумрак шатра. Толстые стенки его свет пропускали едва-едва, так что глаза пообвыклись не сразу, а густой сочный голос уже приказал:
— Кланяйтесь дворовому воеводе, славнейшему севастократору! Воле Государевой и суровой силе Его!
Снял колпак Ивашка и с понимаем поясно поклонился смутным силуэтам впереди. Остальные повторили жест: неспешно, с достоинством. А когда разогнулись и увидали всё пообвыкшимися глазами, то аж рты пооткрывали: напротив них, на высоком троне в роскошных одеяниях с золотым шитьем, в тяжелой боярской шапке сидел долговязый мальчишка!
Нет, это не стариковское приниженье! Явно высокий, и жиденькие нестройные усишки пробиваются над губой — но они только что кланялись какому-то безбородому юнцу! Которого басистый боярин объявил севастократором.
— Это кто вообще такой? — за всех выговорился Демид Дурнов.
— Никшни! Перед тобой брат Государя Федора! Особа царской крови! Пётр Алексеевич Романов!!!
Романов…
Ивашка деревянно поворотил голову к своим. Дёмка чуть изумленно приподнял бровь. Дурак-Перепёла, выросший на Амуре, вообще не дрогнул. Про гиляка Алхуна и говорить нечего.
А вот он — Артемий Васильевич Измайлов, полвека скрывающийся под личиной Ивашки — дрогнул. Тело задубело, ноги же, напротив, дрогнули. Невольно восхотелось на коленки бухнуться и ползти к стопам Романова.
Царская кровь.
Всё-таки Ивашка сдержался. Остался стоять на ногах. Но отвесил царёву брату уже полновесный земной поклон. Черноруссы неуверенно повторили за ним.
«Вона чо на Москве удумали, — свербел в его голове скрипучий, почти задушенный голосок. — Вона как они нас примучить измыслили….»
Но голосок был зело слаб. Еле слышный, придушенный тяжёлой подушкой благостного раболепия.
Меж тем, сочноголосый боярин оборотился к драконовскому атаману и крохотной теплотцой, проснувшейся в ём, молвил:
— Я — боярин Иван Кириллович Нарышкин[*]. Рад видеть, Большак чернорусский, что чтишь ты царский род помазанников божьих. Тщусь, что и далее наш разговор для всех выйдет с прибытком.
— А? — изумился Ивашка. — Не, боярин! Я не Большак. На Темноводье вот он хозяйствует, — и указал на молчаливого Дёмку.
Пришел черед вздевать брови московитам.
— Инородец? — подал наконец голос царёв брат; голос ещё неокрепший, но звонкий. — Нехристь?
— Отчего ж нехристь? Крещёный я, — спокойно ответил Демид. — И роду я хорошего, нашего, амурского.
Вот что Дурнов сын умел лучше прочих — так это стыдить. В этом равных ему не было. Кажись, и власть свою на стыде держал. Вот и ныне — самого… севатократора (прости господи!) уел.
— Разве земля ваша не прозывается Русью? — раззолоченный Пётр Алексеевич не унялся и даже подался вперед. — Пошто ж в Большаки тебя поставили? Или перевелся тут русский дух?
Царевич-севастократор обвёл взглядом чернорусское посольство, в коем только у половины чувствовалось бултыханье русской кровушки.
— Не перевёлся, — голос Большака оставался спокоен, но Ивашка чуял, что Демид закипает. — Просто у нас не по роду-племени людей величают, а по иным заслугам. Отец мой русский был, мать — из нани, а воспитала меня княгиня даурская. Куда ж мне податься прикажешь, Петр Алексеевич?
Севастократор нахмурился (а делал он это зело мрачно). О чём-то перешептался с ближниками и лениво выбросил вперед руку.
— Как тебя величать, Большак?
— Старец при крещении Демидом прозвал. По отцу — Ляксаныч.
Придворные за креслом царевичевым явно недовольно забормотали-загудели, но юный севастократор отмахнулся от сих мух и кивнул первому боярину.
