Хуже того — не могли.
Требовалось срочно модернизировать промышленность и поднимать производительность труда. Догонять. А не получалось. Почти все промышленные производства, так или иначе, контролировались высшей аристократией. Где-то напрямую, где-то через третьих лиц. И они даже слышать не хотели о том, что рабочий — это тоже человек, и чтобы он хорошо работал, ему надобно сопоставимо жить. Не просто кушать, а в целом — жить.
И никакие доводы тут не помогали.
Никакая статистика.
Ничего.
В лучшем случае ему отвечали что-то в духе «это другое» или «это у варваров так, а мы же цивилизованные люди». В худшем — просто фыркали или смеялись.
И чем дальше, тем больше Филипп понимал, зачем принц Алекс устраивал весь тот тихий террор. Зачем топил в нужниках зарвавшихся аристократов. И вообще — для чего в принципе ему требовался его туповатый, но грозный Герасим с лейб-кирасирами, лукавая тварь Миледи и прочий паноптикум, который он вокруг себя развел. Хуже того — оценки эти уходили. Еще года три назад он только так этих людей и оценивал. Сейчас же и Миледи выглядела не такой уж и тварью, а Герасим совсем не тупицей…
Поэтому он не лез и не мешал этим бунтарям — его правительство в лучшем случае имитировало борьбу с ними.
Вот и сейчас он с Дюбуа стоял у окна и наблюдал, как чуть в стороне на баррикадах выступал невысокий лысый мужчина, зажав свою треуголку в руке и активно ей жестикулируя. Словно бы пытаясь указать куда-то путь.
Филипп его прекрасно знал.
И даже пару раз общался в приватной обстановке.
Деятельный, амбициозный, из мелких дворян. Жаждущий власти и славы, но, в сущности, не имея никого за спиной. Разве что деньги. Чьи-то деньги. Пока так и не удалось выяснить чьи. Их очень аккуратно ввозили в страну в саквояжах частные лица разными путями.
Пытались разобраться — кому это выгодно. Но снова тупик.
Да, он раскачивал ситуацию.
Да, мутил людей.
Но это только первый слой ситуации. Сам Филипп читал часть его переписки с неким «товарищем Маратом». Никто его никогда не видел и не слышал, однако, тот, как оказалось, вел со многими во Франции активную переписку.
Ничего явно дурного и вредного там он не нашел. Марат призывал к величию Франции, к ее обновлению, к возрождению и промышленному развитию. Предлагая при этом весьма экстравагантные меры, вроде стачек и забастовок с целью вынудить крупных собственников на уступки. Здравые и, безусловно, полезные уступки. Собственно, именно товарищ Марат и предложил равняться на русский трудовой кодекс как на ориентир и много всего про него рассказывал.
Филипп и общался со всеми этими бунтарями, в общем-то, из-за того, что их интересы совпадали с его. Понятно, что далеко не все. Например, идеи свободы, равенства и братства его пугали. Но в целом он считал их просто популистской дичью. Ведь тот же оратор, который сейчас выступал на баррикаде, совсем не к этому стремился. А людей герцог умел читать.
Ему требовалась власть.
Его власть.
Личная.
Что, конечно же, выводила все эти красивые лозунги за скобки уравнения. Превращая оные в досужую болтовню для наивных горожан. В инструмент удержания их внимания и интереса. В способ получения их поддержки.
В армии, кстати, тоже шло определенное брожение.
Да, Филипп мог найти полки, которые смогли бы выступить на подавление беспорядков. Таких хватало. Но не спешил.
Вместо этого он кошмарил промышленников и высшую аристократию, рассказывая о том, как все плохо. И что Франция на грани Гражданской войны. А все из-за их жадности и слепоты.
И они слушали.
У страха ведь глаза велики. Особенно когда фоном приходит осознание бессилия…
— Опасную игру мы ведем. — тихо произнес Дюбуа, проводив взглядом женщину, которая несла поднос с печеньем для восставших. Явно кто-то из гильдии кондитеров.
— Почему?
— А если они, — кивнул Дюбуа, — возьмут слишком много власти?
— Мы с тобой знаем, что делать в этом случае.
— Знаем, — кивнул министр иностранных дел. — Если только верные вам войска не утратят стойкости духа.
— Париж не сможет долго бунтовать. Людям нужно что-то есть, а для этого требуется работать.
— Для этого им потребуются деньги. И в скором времени начнут грабежи.
— И мы подскажем, какие особняки в этом особенно нуждаются, не так ли?
— Подскажем, — кивнул Дюбуа. — Но собака, вкусившая человеческой крови, становится опасной. Ведь от собаки до волка не так уж и далеко.
— Ты знаешь, как преодолеть этот кризис без риска? — грустно улыбнулся Филипп, наблюдая за тем, как к бунтующим проследовала еще одна женщина с явно дорогим печеньем на лотке.
— А они сибариты, как я погляжу, — не сдержался Дюбуа. — Печенье на баррикадах жрать. Они издеваются?
* * *
Алексей тем временем работал с бумагами.
Настроения не было совершенно. На носу было Рождество и связанные с ним торжества праздничной недели. И он мысленно уже находился далеко от дел. Все ж таки столько лет пахать как папа Карло. Любого может утомить. Впрочем, он держался. По сути — на морально-волевых, как говорится. И работал, подбивая дела за год. А их хватало. Одна административная реформа чего стоила?
Обстоятельства вынудили увеличить количество губерний и, как следствие, военных округов. И теперь Россия делилась на десять полных губерний и столько же особых [271]. Как следствие, потребовалось трансформировать и военную организацию, ставя в каждый полный округ по полноценному армейскому корпусу. Местами и с усилением, как, например, в столице. А там еще реформа кавалерии и артиллерии, начатые по прошлому году, перевооружение и многое другое…
Хотя, конечно, на первый взгляд все эти изменения носили незначительный характер. По сути — масштабирование и доводка отработанной системы.
Совокупно полные округа могли теперь выставить одиннадцать армейских корпусов, собранных организационно в четыре армии на постоянной основе. Это был главный ударный кулак России. 140 тысяч стрелков да 44 тысячи кавалеристов при 704 3,5-дюймовых нарезных пушках [272].
Немного.
Но весь личный состав пехоты уже перешел на нарезные винтовки. Пока — дульнозарядные, капсюльные. Что превращало все это воинство в поистине непреодолимую силу для любых противников в текущих реалиях. Завоевать всю Европу, конечно же, их бы не хватило. В гарнизоны-то кого-то ставить нужно, а людей ограниченно. Однако отразить они могли любое вторжение. Вообще любое. И точечные операции проводить, локальные.
Хотелось, конечно, это все увеличить и раздуть.
Очень хотелось.
Хотя бы до миллиона «штыков». Однако Алексею хватало здравомыслия не пороть горячку. Надрывать экономику страны он не собирался. Он даже это войско считал некоторым перебором.
Это ведь — полевая армия.
А имелись в штате еще и гарнизоны, флот да малые формации по прочим регионам. Совокупно — 427 тысяч человек. И так — перебор. Ведь все эти люди — здоровые молодые мужчины — были изъяты из народного хозяйства. Россия с ее неполными 15 миллионами населения даже такую армию держала с трудом.
— Может спать пораньше ляжешь? — спросила Серафима.
Она частенько заходила к мужу по вечерам и, если он был занят, делала ему легкий, расслабляющий массаж шеи, плеч и головы. Не без некоторого умысла. Алексей прекрасно знал, что в такие моменты она подсматривала в документы, с которыми тот работал.
Без злого умысла.
Просто из любопытства.
И потом, если что-то замечала странное, на ее взгляд, затевала обсуждение. Небесполезные, как правило. Она не сильно разбиралась во всех этих делах, но свежий взгляд и достаточно непривычный угол зрения иной раз позволял высвечивать не вполне очевидные проблемы.
