— И твой.
— Так вот наш общий прадед, Александр Васильевич Суворов, не боялся пролить кровь ради дела. Хоть на войне, хоть во время бунта — потому что власть, которая теряет силу, приводит к еще большим жертвам.
— Я же не спорю. И поверь, если нужно будет, стану вешать бунтовщиков вдоль дорог. Рука не дрогнет.
— И поэтому мы едем?..
— Да нет! Плеве хочет использовать мои идеи по крестьянству. То, что мы не могли себе позволить сделать в Саратове — ты же знаешь, как все держатся за идею общины. Хоть консерваторы, хоть революционеры — все ее холят и лелеют. А я считаю, что крестьяне должны получать не общую землю, а личную! Не куски, разбросанные на километры друг от друга, на которые даже технику не загонишь! Не подачки, за которыми никто не следит, потому что в любой момент их могут передать кому-то другому, а свое! И в Маньчжурии, которая скоро станет нашей, мы сразу сможем сделать все правильно. А когда все увидят разницу, то там, глядишь, и в самой России следующему министру внутренних дел станет проще довести наше с Плеве дело до конца.
— Петр Аркадьевич — губернатор Маньчжурии, самого свободного края Российской империи. А что, звучит!
— Дмитрий Борисович — градоначальник порта Дальнего, который сделает его новой Одессой Востока…
— Тоже ничего. И думаешь, мы справимся?
— Мы — да. Но будет непросто.
— Будут мешать? В Маньчжурии ведь сейчас великий князь Сергей Александрович, Витте, куча армейских и флотских… Наместник Алексеев тоже будет не рад, когда мы привезем бумаги, отправляющие его на пенсию.
— Меня больше волнует местный герой, Макаров.
— А разве он не похож на тебя? Любит технические новинки, дает свободу тем, кто с ним работает. Мне, наоборот, кажется, что именно в нем ты найдешь союзника.
— Кажется… Ты разве не видишь, что он делает? Все свое! Продукты — местные, армии — пусть пока и добровольные части — из местных, оружие — тоже сам. Или взять Инкоу, что ему выделил царь — он ворочает там миллионами и не платит с них ни рубля налогов. В общем, поверь мне, второе Княжество Финляндское — это последнее, что мне хотелось бы получить из Маньчжурии.
— Это точно, финнов ты терпеть не можешь.
— К финнам я нормально отношусь. Мне не нравится, что они ставят свой угол выше всей России. Или ты забыл их вольности? Никакой службы в армии, никаких налогов! Разве это нормально для народа, что тянет и тянет ресурсы из империи⁈ Мы подарили Финляндии первые в их истории сто лет свободы и мира! А они? Они урезают в правах тех, кто говорит по-русски! Нет, пусть до финского сейма мне пока не добраться, но вот здесь я такого не потерплю. Маньчжурия станет такой же частью России, что и все остальные, и никакие герои меня не остановят…
Неожиданно поезд начал замедляться, хотя до ближайшей станции было еще не меньше часа.
— Петр Аркадьевич… — в купе заглянул старший команды землемеров, что ехали в том же вагоне. — Там казаки. Разъезд генерала Макарова, приказывает нам отправляться на запасные пути.
— И с чего бы мы должны их слушать?
— Война! Японцы снова напали, и Макаров гонит эшелоны с припасами на юг. Нам обещают окно через два часа, но пока нужно подождать.
— Что ж… — мужчина сжал свои огромные кулаки. — Если война, то мы подождем. Пока…
Петр Аркадьевич Столыпин разжал ладони и, словно ничего не случилось, снова погрузился в чтение взятых с собой документов.
Йончон, 21 января 1905 года
Семен Михайлович Буденный вывел 3-й броневой полк к Йончону с опозданием в 6 часов.
— Потери на переходе? — уточнил он у приданного ему от штаба корпуса Ганса Брюммера.
— Четыре перегрева двигателя… — начал тот.
— Зимой? Перегрев? — нахмурился Буденный.
— Переход долгий, качество моторов разное, — штабист только руками развел. — Да и топливо! Наши интенданты землю роют, проверяя качество каждой поставки, но за всем не уследишь.
— Номера партий записать, по возвращении передать Огинскому. Пусть вздернет, если кто только посмел руку нагреть! — Семен немного успокоился. — Дальше.
— Две трансмиссии разлетелись из-за качества стали. По предварительной оценке, не выжгли какие-то примеси, и…
— Дальше.
— Шесть обрывов приводных цепей, один треснувший вал. У новых бензиновых еще двенадцать засорившихся карбюраторов.
— Все?
— Разведка неправильно посчитала уклон дороги на пути 7-го и 12-го отделений, они застряли. Не хватило крутящего момента, просто чтобы забраться в гору. А офицеры вовремя не заметили, и броневики по пузо закопались в землю.
Семену захотелось выругаться: восемнадцать машин в минусе всего за сутки, а они еще даже сражаться не начали. Хорошо, что они это учитывали. Вячеслав Григорьевич с самого начала взял на контроль, и у Буденного в батальонах еще третьи боевые роты были не до конца сформированы, а ремонтно-саперные уже получили полный штат и чуть ли не первыми начали боевое слаживание.
И вот — не зря! Именно благодаря этой предусмотрительности уже завтра потерянные машины снова будут в строю. Отставшие догонят, сломавшихся подтащат специальные тягачи и приведут в порядок.
Так что нечего волноваться. Главное, Буденный точно знал, на что может рассчитывать, и пусть у врага было численное превосходство, он не сомневался, что может победить. Вперед тем временем выдвинулась 1-я рота. Несмотря на красивый номер, в ней были самые старые машины, собранные еще до Квантуна. Медленные, они тем не менее могли создать иллюзию главного удара, особенно с учетом присоединившегося к 3-му Броневому музыкантов.
Вообще, капельмейстер Доронин должен был держаться со 2-й дивизией Мелехова, но тут лично попросился в атаку, и Буденный не стал отказывать. На броню закинули весь их скарб: барабаны, трубы, кларнеты, литавры и даже один фагот. Сам же капельмейстер Доронин со своими музыкантами пошел с обычной пехотой. Их, конечно, не нагружали ничем лишним, но и так марш-бросок почти на семьдесят километров мог вымотать любого. Однако Доронин и его люди справились — более того, как пришло время, ни секунды не теряя, тут же пошли вперед.
Кто-то скажет — ну что такого в этой музыке? И зря! Идти в атаку в тишине и когда в такт твоему сердцу бьют барабаны, а вместе с дыханием вылетают слова песни — это огромная разница. Небольшой отряд, встретивший японцев огнем на дальней дистанции, словно вырос в размерах в несколько раз. И враг не удержался. Вместо того, чтобы откатиться, встретив неизвестные силы противника, как сделал бы сам Семен, японцы полезли вперед.
— Дуром прут, — поморщился Брюммер.
— Наши успели им крови попить, — просчитал ситуацию Буденный. — К ним основные силы подошли, думали, добьют теперь, а тут мы. Обида — страшное дело.
— Сдюжим?
— Сдюжим, — Семен уже мысленно представил развитие боя на несколько ходов вперед. — Разве не видишь, они машины получили, даже стрелять из них научились, но… Просто берут и кидают их в лоб. А броневики — они ведь не сильно от кавалерии отличаются. Иногда можно грудью на врага, но чаще — лучше в обход.
В этот самый момент приданный полку капитан Городов поймал сообщение от 2-й и 3-й рот.
— Они вышли на позицию.
— Как помехи? — Буденный хотел убедиться, что в последний момент его точно не лишат связи.
— Давят! Но у нас усилители, а тут расстояние меньше пяти километров. Хрен японцы что нам сделают!
— Хорошо. Ждем, — Семен запрыгнул на головной броневик из личного резерва и махнул мехводу, чтобы тот подъехал поближе, а сам вытащил бинокль и начал оглядывать поле боя.
Остатки 4-й стрелковой дивизии Шатилова при поддержке разведчиков окопались на самой окраине Йончона, вся остальная часть деревни просто перестала существовать. Остатки домов — руины. Бывшие минные поля — перекопанная земля да грязные лужи, где смешались в единое целое растаявший снег и грязный черный пепел. А напротив уже снова шумели двигателями и ползли вперед японские броневики и догоняющая их пехота.
