— На котлеты, — брякнул я, мысленно выдохнув. — Я ведь интернатский. Вы знаете, что такое бигос?
— Хотел бы я не знать… — он почесал предплечье, там, где у него осталась татуировка из концлагеря. — Выходит, потеря ужина тебя расстроила гораздо больше, чем потеря равновесия? Ты из-за подножки не злился?
— А чего тут злиться? — удивился я. — Он же быдло! И проверочки эти, и шуточки — быдланские. Тут злость ни при чем, тут четкое осознание: ему если в рожу сразу не сунуть — он же понимания иметь не будет, что дичь нарезает! И продолжит это делать. Я так понимаю — до меня никто не сунул?
— Это Вяземскому-то? — директор и препод переглянулись. — Нет, никто не сунул.
— Ну вот, потому он сегодня ножку и вытянул. Так что, вернете меня в интернат? — уточнил я.
— Вернем тебя в столовую, — хмыкнул Ян Амосович. — А точнее — на кухню. Будешь тарелки очищать прежде чем в посудомойку запихать. А на работу сегодня не выйдешь, так что — минус деньги. Нечего в столовой драться, привыкай — ты аристократ! Брось ему вызов — и деритесь на специальной площадке, по оговоренным секундантам правилам. Ахнуть не успеешь — Вяземский тебе вызов пошлет!
— Я ему снова в рожу суну, — пообещал я. — Даже без подноса. Может он и отделает меня как Бог — черепаху, но уйдет с хорошим фингалом. Он что — какой-то крутой?
— Крутой, — кивнул Полуэктов. — Но получит отметку в личное дело. И ты — тоже. Три отметки — отчисление. Ты — в опричники, он — домой. Все драки и разборки — только через вызов. С правилами поединков предлагаю ознакомиться заранее. Будешь «совать в рожу» по факту — вылетишь из колледжа. Уразумел?
— Уразумел, — кивнул я. — Куда уж доходчивей.
А сам подумал, что в случае чего — пойду к куратору служить, в Кавказский полк. Барбашин — мужик адекватный, да и телекинетик этот, Нейдгардт — тоже. Наверное, у них есть чему поучиться. Но явно нет девчонок в клетчатых юбочках, и это — большой минус.
Студентки в столовой
Глава 8
Дары для выродков
Честно говоря, я задолбался на кухне. Никто меня там жалеть не собирался: тарелок оказалось просто феерически много, триста учащихся — это ведь еще не всё. Есть обслуживающий персонал, учителя, преподы… Учителями, кстати, студенты звали тех, кто ведет общеобразовательные предметы, преподами — магов. И все они много и хорошо кушали, и за ужин пачкали по две или по три тарелки. А я, наряженный в белый халат и дурацкий колпак, с резиновыми перчатками на руках и бахилами — на ногах при помощи лопаточки сгребал объедки в чан для органических отходов. Их потом фермеры выкупали, на корм свиньям.
Вместе со мной тут вкалывали два старшекурсника. Как я понял — им такая трудотерапия прилетела за прискорбный факт нарушения дисциплины: они пришли на занятия выпившие. Но старшакам уже исполнилось восемнадцать, а потому (в отличие от драки) это не считалось слишком страшной провинностью, и отметка в личное дело не ставилась. Просто — слегка поддрючивали, чтобы жизнь медом не казалась. Вот если бы они колдовали в пьяном виде — тут да, тут впаяли бы по полной.
Утешал меня только тот факт, что повариха — толстая снажья баба, настоящая клыкастая орчанка — крепко меня пожалела. Навалила тарелку каши с мясной подливой и сказала:
— Ешь-врот, болезный-на! Худой-ска, как шкилет-ять. А дерешься-на как урук-врот! Мо-ло-дец, ять! — этот снажий говорок с превращением ругательств в междометия и постфиксы с непривычки шокировал, но потом в общем-то можно было привыкнуть и пропускать мимо ушей.
Потому что орки — это орки. Такие, какие есть. Хотя, конечно, зеленые снага, черные уруки, серые гоблины и синие тролли сильно отличаются между собой…
К тому же тетка оказалась хорошая, даром что зеленая, и в плане готовки — просто богиня. Я кашу сожрал за секунду, кажется, ну, и работалось потом веселее. Правда — долго. Я сгребал и сгребал объедки и ставил тарелки в специальные тележки-стеллажи на колесиках, которые потом закатывал в большую посудомоечную машину. А оттуда выкатывал такие-же тележки с чистой посудой, от которой шел пар. На самом деле — не противная работа, просто нудная. Лучше бы я мебель скручивал, честное слово. Но и не дать Вяземскому по морде я не мог!
Закончили мы около десяти вечера, не раньше. Я побрел в общагу, сунув руки в карманы. Белые ночи на носу, все прекрасно видно, и подсветка — работала, так что захочешь — не заблудишься. Это было здорово: просто идти по ухоженной и красивой дорожке, чувствовать, как ветерок обдувает тело и треплет волосы, ощущать усталость в руках и ногах. Усталость — это не страшно, если двигаешься к себе в комнату, зная, что можно просто принять душ, а потом — выспаться, и дальше будет еще один интересный день, а не хтонический беспросвет, как в интернате.
Впереди послышались девичьи голоса, и я увидел Ермолову, Выходцеву, Святцеву и других однокурсниц — они оккупировали качели и сидели там в смартфонах, слушали музыку, снимали что-то для сети и общались. Когда я проходил мимо — голоса смолкли. Девчонки смотрели на меня, как сурикаты — вытянув шеи и не мигая. Даже Ермолова.
Она не улыбнулась, не помахала рукой, наоборот — бровки смуглянки были нахмурены, и вообще — я явно впал в немилость. Эльвира даже отвернулась в другую сторону, только поймав мой взгляд. Это что еще за дела? Мне стало очень досадно, но акцентировать и тем более — подходить и пытаться завязать разговор я не стал. Подумаешь!
Зато пацаны в комнате встретили меня как своего:
— Ну чего, отметку впаяли? Ты, конечно, вер-р-р-дамте маштигер-р-р-ртойфель! Вяземского — подносом! А-ха-ха-ха! — Ави снова расхаживал в одних трусах. — Он тебе вызов пришлет, точно!
— А я ему снова хлебало разобью, — обрадовался я.
После поведения Эли мне очень хотелось кому-нибудь разбить хлебало, если честно. Вяземский тут был самым подходящим вариантом, потому что он говнюк, а остальные — вроде бы не очень.
— Это вряд ли, — подал голос эльф.
Он лежал на своей кровати поперек, закинув ноги на стену, и читал какую-то книжку на ламбе — эльфийском общепринятом языке. Его волосы доставали до пола. Пол, кстати, оказался чистым — никаких тебе пыльных зайчиков, носков вперемешку с печеньем и прочих прелестей мужской общаги. Кто-то из этих двоих являлся аккуратистом! Скорее всего — гном, потому как у него кровать была заправлена чуть ли не под линеечку. А у Тинголова — покрывало смято, книжки горой лежат, яблоко недоеденное…
— Это почему — вряд ли? — спросил я, подходя к своей койке у окна и выглядывая наружу.
Девчата уже оставили качели в покое и шли в корпус — после 23:00 в общагу зайти можно было только по уважительной причине, имея на то веские основания и соответствующий документ, вот они и торопились. Эльвира что-то живо обсуждала с подружками, размахивала руками… Вот же засада, почему она мне так нравится?
— Потому что поединок будет магическим. Привыкай, Михаэль — ты теперь маг, — ответил Руари.
И я вздрогнул: его ответ относился к озвученному вслух вопросу, а не к Ермоловой.
— Какая-то дичь, — я сел на кровати. — И что, он меня тупо испепелит на площадке?
— Заморозит скорее. У Афони Вяземского та же беда, что и у всех нас — мы выродки, не оправдали высокое доверие нашей родни, — вздохнул Тинголов. — Инициироваться — инициировались, но фамильные дары нам недоступны, родовые методики не работают, так что — добро пожаловать в Пеллинский отстойник!
Тут я не выдержал, заржал, аж слезы из глаз потекли и выдал:
— Ты втираешь мне какую-то дичь, Руари! Это колледж — отстойник? У-у-у-у, в каком прекрасном мире вы живете! Да это — рай на Тверди! — я принялся загибать пальцы: — Кормят шикарно, учат по-настоящему, ремонт тут классный, девчонки красивые, в комнатах — по три жильца, а не по десять…
— Интересный подход, — признал эльф. — Рациональный. С такой точки зрения, может, и вправду все не так плохо?
