— Ну, молодец, — Кураков прошелся вдоль понуривших головы казаков. — Хорошее дело сделал. Что грустим, орлы? Кончилось ваше отступление. Здесь теперь будет ваш рубеж, на нем будем стоять и с него не сойдем. Все ясно?
— Так точно, товарищ капитан!
— Ну, тогда сейчас идите, похлебайте щей и спать. Завтра отдыхать не придется.
После сытного ужина — первого за все дни их скитаний по горам — новоприбывших разместили на ночлег. Им выделили большую брезентовую палатку, в которую могло бы запросто поместиться десять человек. На полу лежали новенькие спальные мешки, но кроме четверых молодых казаков, в палатке больше никого не было.
Леха устроился в самом дальнем углу, так, что с левого бока у него было брезентовое полотнище. Повертелся, устраиваясь в мешке поудобнее. После ночевок на голой земле палатка казалась раем. Вот только сон почему-то не шел, перед глазами вставало то перекошенное лицо фрица, зарезанного Ковтуном в урочище, то каменная физиономия эсэсовца, которого они пытались подстрелить у реки.
Потом он все-таки задремал, но спал плохо и чутко, потому что посреди ночи вдруг проснулся от тихих голосов за стенкой палатки. Разговаривали двое, и один из них был точно дядька Ковтун.
— Как же такое вышло? — спрашивал он кого-то. — Не моего ума это дело, конечно, но подумай сам — здесь же важнейший стратегический пункт! Если его не удержать, немец через неделю будет в Черном море купаться! Наши братишки кровь проливают под Туапсе, только чтоб фрицы к побережью не вышли, а выходит, что зря? Если можно здесь пройти, через горы, зачем тогда Туапсе? Новороссийск зачем?
— Прав ты, сержант, — ответил второй голос — тусклый и глуховатый, — не наше это дело — обсуждать стратегию. Стратегией генералы в штабах занимаются. Наше дело — кровь проливать.
— Да крови-то не жалко, жалко ее зазря пролить! Я ведь как думал: на перевалах стоит 46-я армия, значит, они укреплены, как надо… А тут получается, у вас одна-единственная рота перевал держит? Даже не батальон!
— А это ты не мне скажи! — разозлился второй. — Это ты генералу Сергацкову расскажи! Здесь полк должен был стоять, понимаешь? А вместо полка — три роты, одна моя, две других в ущелье Клыч. Я звоню в управление 46-й армии, прошу меня соединить с Сергацковым, а меня соединяют почему-то с генералом Петровым из НКВД! Оказывается, он теперь возглавляет штаб войск обороны Кавказского хребта! Что за войска обороны? Та же 46-я армия, только непонятно, кто кому подчиняется. То ли Петров Сергацкову, то ли наоборот! А в результате у меня под началом девяносто пять солдат, и я с ними должен остановить этих твоих эдельвейсов! [161]
— Уже сто, — поправил собеседника Ковтун. — С нами пятерыми считая. Но положение, конечно, аховое.
— Против дивизии не выстоим, — голос стал как будто еще тусклее и тише. — Сколько, говоришь, сил у этого твоего Ланца?
— До хрена и больше. Слушай, капитан, а можешь ты сейчас вот прямо позвонить в штаб и ошарашить их? Я так понимаю, никто там, в Сухуми, не верит, что немцы могут пройти через горы, оттого и не дают тебе подкреплений. А ты скажи, что фриц уже на пороге стоит! Что у тебя совершенно точные сведения! Пусть хоть полк пришлют, уже легче станет.
— «Хоть полк»! — передразнил его капитан. — Да я спасибо скажу, если те две роты, что внизу сидят, ко мне поднимутся!
Он закашлялся, сплюнул, проворчал что-то невнятное себе под нос.
— Ну так позвонишь? — спросил Ковтун.
— Позвонить, конечно, я могу. А что если спросят меня — откуда такие сведения?
— Скажешь — гвардии сержант Ковтун предоставил. Наблюдал, мол, за передвижением дивизии три дня и три ночи.
— А теперь вот представь, — сказал капитан после некоторого молчания. — Попадаю я на генерала НКВД Петрова. И первое, что он меня спрашивает: а какого рожна ты, капитан, не задержал гвардии сержанта, оставившего свой пост и сбежавшего с поля боя?
— Ты что, капитан, — с обидой проговорил дядька, — умом тронулся? На каком таком основании ты меня должен задерживать, если твой оперуполномоченный подтверждает, что я не немецкий шпион, а гвардии сержант Ковтун?
— На основании постановления Военного Совета фронта «О задержке неорганизованно отходящих отдельных подразделений и одиночек военнослужащих с поля боя» от 31 июля сего года, — четко, как будто рапортуя вышестоящему начальству, ответил капитан. — Согласно этому постановлению, сержант, путь тебе — в штрафные роты. Не вздумай возражать, ясно? Приказ есть приказ. Тебе и твоим хлопцам повезло, что Кураков у нас мужик настоящий, не то, что некоторые. А вот насчет генерала Петрова и его особистов я тебе обещать ничего не могу. Так что про тебя ничего говорить я не стану, не обижайся.
— Тьфу ты! Думаешь, мне славы захотелось? Скажи, что твоя собственная разведка отличилась. Есть у тебя разведка?
— Нету, — хмуро ответил капитан. — Разве что беженцы могли сообщить. Тут несколько дней назад просто столпотворение было — народ с севера сотнями шел, пешком, на телегах, со всем скарбом…
— И кто ж из крестьян так хорошо в военном деле разбирается? — с усмешкой спросил Ковтун. — Знает генерала Ланца и понимает, что такое горные егеря?
Капитан молчал. Молчание его было таким зловещим, что Леха у себя в спальном мешке поежился, как от холода.
— Слушай, капитан, — сказал Ковтун, — там, внизу, мы встретили партизанский отряд. Командует им такой Асланбек, мужик вроде дельный. Вот на него и вали, тем более, что я ему подробно все рассказал.
— Асланбек? — голос собеседника повеселел. — А что, сержант, это неплохая мысль! Я свяжусь со штабом немедленно. Может, еще и успеем.
Послышались шаги — Ковтун и капитан уходили от палатки.
Леха чувствовал себя голым и безоружным, хотя винтовки им вернули. Вот, значит, почему в палатке столько свободного места! На перевале попросту не хватает людей. А подкрепления пришлют, только если капитан убедит офицеров далекого штаба в том, что немцы действительно двинули главные силы через горы…
Он вспомнил ползущую по речной долине серо-зеленую змею, представил, как эта змея взбирается на седловину между двух снежных гор и скользит вниз, мимо ледников, к теплому и ласковому побережью Черного моря у сказочного города Сухуми. А на ее пути — только крохотные партизанские отряды да разбросанные по всему хребту стрелковые роты.
И он, Леха Белоусов, со своей винтовкой.
«Меня здесь убьют, — вдруг подумал он. — Нас всех здесь поубивают, и пройдут по трупам, и спустятся к теплому морю. Зачем только я подслушал этот разговор? Теперь умирать будет в сто раз страшнее…»
Он и сам бы не мог объяснить, почему смерть показалась ему вдруг такой отвратительной и ужасной. Одно дело — погибнуть в бою, зная, что твоя смерть не напрасна, что об нее, как о камень, споткнется нога захватчика. И совсем другое — когда знаешь, что твоя смерть ничего не изменит.
Он лежал в темноте, глядя в брезентовый потолок палатки, и пытался унять подступавшую откуда-то изнутри постыдную дрожь.
«Я — казак, — говорил себе Леха, — я — русский солдат! А русские никогда не сдаются и не отступают. Я уже и так запятнал себя, когда не вступил в бой с немцами у Апшеронского. Когда ушел в эти горы. Правда, я же не знал тогда о приказе, про который говорил капитан! Но это меня не оправдывает. Я должен искупить свою трусость. Никуда я больше отсюда не побегу. Пусть убьют. Пусть убьют, раз уж так вышло, что нас — рота против дивизии. Но перед тем, как погибнуть, я убью столько немцев, сколько смогу. И змея, которая готовится проглотить Сухуми, станет меньше. И может быть, именно это позволит в конце концов перебить ее поганый хребет…»
Только под утро, когда в палатку влез, ругаясь шепотом, дядька Ковтун, Леха почувствовал, что владевшее им напряжение вдруг ослабло — мгновенно, будто кто-то разрезал сдавливавшие тело веревки. Он мягко соскользнул в сон, глубокий и черный, как омут. А проснулся от грохота рвущихся бомб и рева тяжелых бомбардировщиков.
