— Мы с Ниной пришли сдаваться, — ответил генерал Белецкий, — но только не в плен, а наоборот. Понимаете, пока я был старой развалиной с перспективой скорых государственных похорон, сидеть дома и бездельничать было позволительно. Но теперь ситуация с моим здоровьем поменялась, но вдруг выяснилось, что в родных штурмовых войсках для меня места нет. Все занято моими учениками и учениками моих учеников. И зачем при таких делах мне вторая молодость? Вадик говорил, что вы готовы взять к себе любого добровольца, который подходил бы вам по профессиональной квалификации и моральным качествам…
Я еще раз окинул своего визави Истинным Взглядом и сказал:
— Моральные качества, Святослав Никодимович, для нас важнее всего. Но вы можете не беспокоиться, Единство примет вас как родного.
— Единство? — переспросил генерал Белецкий.
— Да, Единство, — ответил я. — А разве внук вам ничего не рассказывал?
— Рассказывал, — подтвердил мой собеседник, — да только все эти рассказы были для меня похожи на какую-то сказку.
— В каждой сказке, Святослав Никодимович, есть только небольшая доля сказки, а все остальное основано на реальных событиях, — назидательным тоном произнес я. — Ваш внук состоит в Единстве с самого момента его формирования, а это стоит дорогого. Впрочем, такое лучше один раз ощутить, чем выслушать сто рассказов. Если вы не передумали, тогда приступим. Но имейте в виду, что с момента принесения вами страшной встречной клятвы обратной дороги уже не будет. У нас все всерьез — и права, и обязанности.
— Не будет, и не надо, — набычился генерал Белецкий. — Я к вам, Сергей Сергеевич, со всей душой, а вы меня пугаете, как маленького.
— Ну, если со всей душой, тогда проехали, — сказал я. — Повторяйте за мной: «Я — это ты, а ты — это я, и я убью любого, кто скажет, что я не равен тебе, а ты не равен мне. Вместе мы сила, а по отдельности мы ничто».
Когда генерал закончил повторять слова клятвы, громыхнул раскат грома, и мы вместе «провалились» в командный центр Единства. А там нас ждали души более чем полумиллиона Верных, в том числе псевдоличности, живые корабли, искин Агриппа, матроны темных и светлый эйджел, первопризывных амазонок, бывших курсантов-егерей, остроухих ветеранш Битвы у Дороги, солдат и офицеров танкового полка, тевтонов, артанских и рязанских воев, бывших мамочек и наложниц бывшего Царства Света, героев Бородина, обороны Севастополя и битвы за освобожденную Белостокскую зону.
— Братья и сестры, — сказал я, — хочу представить вам нового брата, Святослава Никодимовича Белецкого, генерал-полковника штурмовых войск из мира Победоносного Октября, а также деда нашего общего брата капитана штурмовой пехоты Вадима Белецкого. Вячеслав Никодимович — проверенный боец, в родном мире яростно, не жалея своей крови и самой жизни, сражался за Советскую Россию, и теперь в рядах нашего Воинского Единства будет биться со Злом, где бы оно ни находилось. О конкретном назначении этого нового Верного на должность я сообщу позднее. На этом у меня все, спасибо за внимание.
Еще мгновение — и мы снова у меня в апартаментах. Генерал Белецкий потрясен, ошеломлен, и одновременно озадачен. Чувство локтя с огромной и почти монолитной, несмотря на разницу в происхождении, массой Верных еще ни для кого не проходило даром. Там, в Единстве, мы все братья и сестры, одна большая воинская семья, да и здесь, «наверху», в реальном мире, мы тоже друг другу не чужие люди.
— Что это было? — отдышавшись, спросил дедушка капитана Белецкого.
— Это и было наше воинское Единство, коллектив единомышленников, где один за всех, а все за одного, где не злословят, не предают, не бьют в спину и не делят людей по сортам, — ответил я. — А вы говорили, сказки. Внук ваш прошел с нами весь путь почти от самого начала, храбро сражался и не был замечен ни в чем предосудительном, а значит, достоин полного доверия. Быть ему со временем как минимум командиром бригады, а уж нашим Верным он будет до конца своих дней.
— Все, Сергей Сергеевич, я раскаялся и молчу, — сказал генерал Белецкий. — А теперь скажите, в какой должности вы намереваетесь меня использовать?
— Как уже было сказано одному хорошему человеку, используют туалетную бумагу, а с людьми работают, — ответил я. — Тот, кто использует людей, не достоин ни малейшего доверия, и видеть его позволительно только в перекрестье прицела. И это совершенно однозначно. Но это так, частности, а по основному вопросу я хотел бы заслушать мнение Вячеслава Николаевича, раз уж он пришел вместе с вами.
— Я думаю, — сказал генерал Бережной, — что мы вполне созрели для того, чтобы из резервных бригад сформировать еще один десантно-штурмовой корпус. Сами понимаете, как оно может получиться в любой момент, когда отмахиваться придется на все четыре стороны, причем в нескольких мирах, а мой единственный корпус на все направления сразу не намажешь. В том мире, из которого происходит Просто Леня, я сначала плясал танцы с саблями в гордом одиночестве, потом ко мне подключили товарища Катукова, а уже через год таких корпусов было шесть, и потому Красная армия без особого напряжения нашинковала Третий Рейх тонкими ломтями уже к сентябрю сорок третьего года. Вот и нам пришло время расти в ширину, а Святослав Никодимович — это самый вероятный кандидат на должность командующего новым штурмовым соединением.
— Очень хорошо, Вячеслав Николаевич, — кивнул я. — У нас и в самом деле достаточно обученных резервных бригад для того, чтобы сформировать из них еще один корпус первой линии. Только базироваться это соединение будет не на борту «Неумолимого», не в Тридесятом царстве, и не в мире Метрополии, а в одном из оспариваемых миров, только пока непонятно, в каком… Эксклав, хотя бы временный, тут, «наверху», прямо в Основном Потоке, становится для нас насущной необходимостью. Ну а пока товарищ Белецкий побудет у вас на стажировке. Все же специфические особенности действий их черных беретов и нашей штурмовой пехоты различаются довольно сильно. Ну как, Святослав Никодимович, вы согласны с таким решением вашего персонального вопроса?
— Я с большим удовольствием научусь всему, что Вячеслав Николаевич сможет мне преподать, — ответил тот. — Это воистину великий человек, и я преклоняюсь перед ним с молодых лет.
— Вы даже не представляете, насколько правы, — вздохнул я. — Ваш мир все-таки оказался не самым сложным в его трудной многолинейной биографии — кровавые поля Второй Германской Войны были и страшнее, и интереснее с точки зрения боевого опыта. Именно там немецкие генералы называли его Крымским мясником и Вестником смерти, и боялись, как маленькие дети Буку и Бяку.
— Да, Сергей Сергеевич, — кивнул генерал Белецкий, — я уже осведомлен, от чего нас избавили товарищи пришельцы из будущего, и от этого знания преклоняюсь перед Вячеславом Николаевичем еще больше. И с тем большей охотой я буду учиться тому, чего у нас не было и не могло быть.
— Ну, вот и замечательно, — сказал я, — значит, решено. И еще: поскольку мое соглашение с товарищем Дружининым предусматривает разрешение на вербовку отставных офицеров и прочих лиц, не находящихся на действительной службе, в том числе и разных сорвиголов, которым в вашей райской реальности тесно и душно, то не могли бы вы, Святослав Никодимович, помимо стажировки озаботиться еще и этим вопросом? Отставные кадровые сержанты, офицеры и генералы, в первую очередь, черные и зеленые береты, пусть даже старики и инвалиды, будут нам совсем не лишними, потому что всем им будет восстановлено здоровье, как и вам. Думаю, что не один вы не желаете сидеть за печкой и ждать гробовой доски, да и нам люди такой специализации очень интересны. В мирах Основного Потока, знаете ли, этим направлениям воинского искусства уделялось совершенно недостаточное внимание.
— Сделаем, Сергей Сергеевич, — кивнул генерал Белецкий, — таких знакомых отставных офицеров, готовых хоть сейчас в бой, у меня достаточно много. А у них есть свои знакомые, и так далее — так что ничего невозможного в вашем пожелании нет.
