Сорок третий 4 (СИ) - Земляной Андрей Борисович

Когда впереди показался лагерь, Ардор даже на секунду восхитился масштабом. Гилларцы не мелочились. Палаточный город на несколько километров, длинные ряды грузовиков и тягачей на площадках хранения, ремонтные модули, кухни, госпитальные модули, склады с ящиками, бочки с топливом, ряды техники и белёсые дорожки между секторами. Крупнейший полевой лагерь армии на направлении. Отличное место для ответной любезности.

— Полевой центр обеспечения западной группы войск «Аталхор», — сказал Хирс, глядя в бинокль. — Вон склады. Вон топливо. Если туда, будет красиво.

— Красиво мне не надо, — ответил Ардор. — Мне надо, чтобы у них всё стало плохо.

— Тогда левее, на склады РАВ[1].

Четвёрка «Ласгаров» выскочила над лагерем с востока так быстро, что первая тревога у противника прозвучала уже после того, как штурмовой борт дал очередь из пушечной спарки по зенитной точке у въезда. Ещё два борта полоснули ракетами по автопарку и рядам палаток, просто чтобы люди внизу начали бегать в разные стороны и мешать друг другу. Ренхо вывел свою машину к центру складского сектора, глянул вниз, коротко выматерился и нажал сброс.

Бомба пошла вниз тяжёлой тёмной каплей.

— Уходим на форсаже! — рявкнул он.

Все четыре борта тут же завалились в сторону и дали полный ход, плеснув из турбин факелами разогретого воздуха. Ардор успел увидеть только, как железная туша ударила между двумя большими навесами у топливного парка, постояла какое-то время — и в этот момент лагерь Гиллара исчез в бело-фиолетовой вспышке.

Землю внизу словно вдавило внутрь.

Потом воздух ударил вверх огненным грибом, не ядерным, но вполне достаточным, чтобы несколько секунд никто в кабинах не слышал ничего, кроме сплошного рёва. Ударная волна догнала машины уже на выходе, швырнула их так, что у Ардора клацнули зубы, а один из «Ласгаров» едва не лёг на бок. Внизу же там, где секунду назад был крупнейший полевой лагерь, теперь стояло расширяющееся море огня, дыма, летящих вверх обломков, переворачивающихся машин и тех самых очень убедительных последствий, ради которых иногда имеет смысл не разминировать чужую гадость, а проявить немного тактической фантазии.

Ренхо выровнял машину и первым нарушил молчание в эфире.

— Ну что ж. Фейерверк на отлично!

— Это был мой любимый склад противника, — отозвался кто-то со второго борта.

Лурих, всё ещё глядя на уже погасший индикатор, вытер лоб рукавом и сказал:

— Хорошо, что не стали ковырять на станции. Очень хорошо. Я бы потом сильно обижался хотя и недолго.

Ардор смотрел назад ещё несколько секунд. Над лагерем поднимался толстый столб дыма, вторичные детонации вспыхивали одна за другой, и даже отсюда было видно, как по дорогам разбегаются люди, уже не имея ни строя, ни смысла. Король Дунгос хотел свалить городской взрыв на Шардал. В итоге взорвал собственный крупнейший тыловой лагерь. Иногда мир всё-таки умеет ценить хорошую шутку.

— На базу, — сказал Ардор. — И по дороге никому не болтать. Доклад пойдёт наверх под совсекретно.

— А жаль, — буркнул Хирс. — История получилась воспитательная.

— Ничего, — ответил Ардор. — В Гилларе её и так оценят. Лично. По спискам убытков.

Обратно шли уже на пустом подвесе и с очень приятным чувством качественного ответа на вражескую подлянку. На востоке поднималось солнце, война шла своим чередом, а на товарной станции Арлала гражданские ещё долго будут вспоминать, как прилетели злые егеря, навели страх и ужас и исчезли как призраки.

[1] РАВ — ракетно-артиллерийское вооружение.

Глава 17

Это только со стороны кажется, что с высоты генеральских погон можно положить на всё и на всех, ходить по штабам как по собственной гостиной, шевелить армии одним движением пальца и не оглядываться ни на чьи интересы. На деле же никто в армии — включая министра, и даже самого короля — не может позволить себе такой роскоши. Любая сложная система держится не на одной воле, пусть даже очень сильной, а на компромиссах, взаимных уступках, старых договорённостях, долгах, страхах, амбициях, личных симпатиях, ненависти и точном понимании момента. Стоит хоть одному из этих механизмов выпасть, и начинается не свобода воли, а обыкновенный бардак. Сначала — тихий, после — дорогостоящий, а в финале — кровавый.

Командующий Корпусом егерей генерал Корвос никаких иллюзий по поводу собственного всемогущества не строил уже очень давно. Да, когда-то в молодости, когда на плечах ещё не лежало столько мёртвых, бумаг, обязательств и чужих надежд, он и мог позволить себе мыслить прямолинейно: приказал — сделали. Но те времена закончились задолго до его нынешнего кабинета, до нынешнего кителя и до текущего количества людей, улыбавшихся ему в лицо и желавших от всей души если не смерти, то уж точно провала.

У Корвоса хватало друзей, давних товарищей по службе, людей, обязанных ему карьерой, спасённой шкурой, вовремя подписанной бумагой или умением в нужный момент прикрыть их от высокого гнева. Но ровно так же хватало и противников. Причём не всегда открытых. Были и такие, кто, не отрицая его заслуг, считал, что генерал слишком усилился, вольно распоряжается ресурсами, подозрительно часто выигрывает споры, возмутительно тянет одеяло на егерей. Существовали старые армейцы, презиравшие «лесных охотников» за независимый нрав и особые условия службы. Имелись штабные крысы, которым поперёк горла стояло всё, что не укладывалось в табличку, график и чинную логику линейной армии. Ну и просто завистники — люди, всегда особенно чувствительные к чужому успеху, если сами они всю жизнь двигались по службе осторожно, как улитка по склону.

И потому решение изъять из бригады «Ястребов» целый батальон и собрать вокруг молодого графа особое соединение вовсе не могло быть продавлено одним директивным рывком. Так не работало. Пришлось разговаривать, убеждать, где-то давить, где-то отступать, где-то платить техникой, очередностью поставок, допусками к складам, правом первыми получить новую машину, а где-то просто откровенно торговаться, словно на базаре. Кто-то уступил за обещание ускоренного ремонта, или за право забрать себе другую часть из резерва, кому-то пришлось пообещать, что особый батальон не станет постоянной практикой, а останется единичным экспериментом, если только не докажет свою эффективность в полевых условиях. Ложь это была или дипломатия, зависело от точки зрения.

И, конечно, сомнения в правильности решения оставались. Как же без этого.

Парень-то совсем зелёный.

Да, с этим никто особенно не спорил. Да, как индивидуальный боец Ардор просто неприлично хорош. Быстр, точен, собран, и страшно неудобен для противника и временами даже для своих. Такие люди всегда вызывают у старших двойственное чувство. С одной стороны — радость, что он твой. С другой — тревогу, потому что природа, раздавая человеку такие качества, почти никогда не кладёт сверху покладистости, аккуратности и любви к штабным порядкам.

Но одно дело — самому махать кинжалом, стрелять, прыгать, резать и выживать. И совсем другое — командовать боевым подразделением, где каждый второй психопат а остальные просто стоят на тонкой границе между дисциплиной и той внутренней темнотой, в которую очень легко свалиться, если командир слабеет хоть на минуту. Управлять такой бандой — это уже не про личную храбрость. Это про характер, про железную руку, про умение стать для людей одновременно примером, угрозой, опорой и приговором.

И всё же, к заметному и, надо признать, неприятному удивлению всех противников этого решения, граф справлялся.

Не просто не заваливал дело, а справлялся хорошо.

В батальоне царила вполне уставная дисциплина. Без балагана, без дешёвой геройской вольницы, без привычного для некоторых «особых» частей гнилого внутреннего самоуправства, когда личный авторитет командиров мелкого звена начинает спорить с уставом. Если что-то и случалось, то так аккуратно, под таким толстым и грамотно подоткнутым одеялом, что наружу не вылезало ничего. Ни скандалов, ни пьяных драк, ни жалоб, ни доносов, ни тех грязных историй, которыми обычно славятся слишком зубастые боевые подразделения. Это, впрочем, всех более чем устраивало.