Утопающий во лжи 16 (СИ) - Жуковский Лев

И всё же… изоляция всегда ведёт к гниению. К деградации, неизбежной. Слишком многообразен мир энергий, слишком богат сонм навыков и плетений, чтобы можно было уповать на одну-единственную комбинацию, на один-единственный замкнутый круг бытия. Прозябать вне времени и пространства тысячелетиями, не развиваясь, не впитывая нового, это предвещало лишь одно, превращение в окаменелость. В замшелого идола, что некогда был грозным богом, а ныне служит насестом для воронья. Так, во всяком случае, виделось мне.

Не обманывал я себя и в оценке собственных сил. Сейчас мне просто повезло оказаться сильнее. Удача, тонкая нить которой пряла свою прихотливую вязь в потоках вероятностей, легла на мою сторону. Но это было лишь сегодня, лишь здесь. Правда была еще и в том, что я все равно имел козырь в рукаве, и сложись ситуация иначе, то Врата Вестиала не оставили бы и пыли от этого места, и никакие искажения реальностей не смогли бы пережить столь мощный выброс энергий.

Однако одно я видел совершенно отчётливо. Власть над этим осколком, — он не отдаст. Никогда. Ни под пытками, ни под уговорами, ни перед лицом неминуемой гибели. И я понимал его. Я бы тоже не отдал.

Ибо разница между двумя путями была лишь иллюзорной. Сбежать частью души в миг её гибели, он верил в эту возможность безоговорочно, и я с ним был согласен, такая возможность у него имелась, или же добровольно вручить мне власть над осколком… По конечному, губительному для него эффекту эти два исхода были равны. Если я не ошибался, этот чародей принадлежал к одному из подвидов ящеров… вернее нет, тут я, кажется, был излишне поспешен.

— Нижайше прошу простить меня, Лорд Афет! — как-то жалко и с паникой в голосе пролепетал этот чародей, сбрасывая часть поля искажающего барьера, пусть и не полностью, но открываясь мне.

Странного вида маг, оказавшийся паршивым старым пнем, из расы Риклошей, живых гуманоидов, покрытых древесной корой, чьи лица напоминали узловатые кряжи столетних дубов, а пальцы, корявые ветви, способные удушить любого нерасторопного смертного. Прежде я видел их лишь на пожелтевших страницах бестиариев да единожды, во время той злополучной миссии в мире Тесайла, где ведьма с её ядовитой улыбкой подселила в мою душу искру Афета. Воспоминание об этом и доселе оставляло во рту привкус сгоревшего на огне травяного отвара, и мне всё это абсолютно не нравилось.

Риклоши, не паразиты в обыкновенном понимании этого слова, не пожиратели чужих миров, сродни древлям. Но и не схожи они по своим устремлениям с хуманами или гоблинами, что мечутся в вечной суете. Это твари более долгоживущие, тягучие, как смола, что веками сочится из коры, не слишком заботящиеся о сиюминутной выгоде, не спешащие никуда, как не спешит вырастающий из семени лес. Редкие создания, мало прогрессирующие от самого факта перерождения, и потому не спешащие его проходить. Силу они предпочитают накапливать, медленно и неотвратимо, словно подземная река, точащая камень. Хотя тут я и не сказал бы наверняка, какой ранг у него сейчас.

Но это было не главное.

Мне совершенно не понравился тот страх, что вспыхнул вокруг его ауры во всех тридцати вариантах реальности одновременно. Тридцать одинаковых судорог ужаса. Его безумно пугало это имя, «Афет», пугало до самых корней, до самой древесной сердцевины. И тот факт, что прочесть моё истинное имя с помощью навыков Идентификации он не мог, бил по нему едва ли не сильнее.

Считать его мысли я тоже не мог. Всё же эта тварь добралась до первого божественного предела. Почему он не преодолел его, этот предел, большой вопрос, учитывая, что он с помощью ритуальных кругов поглощал чужие души, питался ими. Хотя… он мог их копить. Накапливать столетие за столетием, не для прорыва, но для иной цели, для поддержания осколка мирового ядра этого небольшого фрагмента пространства. Для того, чтобы его маленький уютный псевдо божественный мирок продолжал существовать вопреки самим законам бытия. Это был сложный вопрос, на который однозначного ответа у меня не было.

Вот только эмоции этого риклоша, дрожащие нити его страха, тянущиеся через все тридцать вариантов реальности, подсказывали мне нечто весьма недоброе. Подсказывали, что он может попытаться, в банальной и бессмысленной попытке спастись и угробить нас обоих. Утянуть на дно вместе с собой. И появившееся предчувствие опасности, подтверждало это отчётливо. Опасность конкретно для моей жизни. Как же неудачно сыграло имя Лорда Афета, неожиданно неудачно для меня.

И всё же… При том, что я мог сбежать, эту возможность я ощущал ясно, тут скорее боролись моя алчность с вероятностями ничтожного отступления. Отступления, не приносящего мне ничего полезного из скоплений, из мириадов возможностей, что разворачивались сейчас перед моим внутренним взором подобно разрастающемуся пожару.

Алчность побеждала. Алчность всегда побеждает…

— Не произноси его имя, глупец! — с лёгкой, почти ласковой усмешкой произнёс я, поднимая руку. Из ничего, из самого вещества Бездны, из переплетения света и стынущей пустоты соткалась ледяная паутина, насыщенная белым сиянием, и из этой паутины родился грандиозный трон. Льдистый, сверкающий, словно вырезанный из сердца погибшей звезды, он вырос позади меня с тихим треском, будто треск ломающихся костей в ночи. — Ты же не хочешь, чтобы он услышал его и нашёл тебя? В этом случае ты даже не успеешь толком извиниться передо мной.

Я опустился на трон неторопливо, с величавостью того, кому принадлежит сама вечность. Алая чешуя моя засверкала в холодном свете ледяных граней, отражаясь тысячами кровавых бликов, и тридцать вариантов реальности увидели одно и то же, древнего Бога, восседающего напротив дрожащего чародея, и в каждой из этих реальностей старый риклош вздрогнул одинаково, до самой древесной своей сердцевины…

Иллюстрация. Величие доброго Бога.

Глава 16

Великие мечтания

Стоило этому надменному гордецу, этому древесному отродью, возомнившему себя ровней богам, осознать, что я не являюсь Лордом Афетом, тем самым, чьё имя в Бездне произносят шёпотом, словно проклятие, готовое сорваться с уст и обернуться карой, стоило ему поверить моим словам, как из его одеревеневшей глотки сами собой полились признания. Он, казалось, и сам не заметил, как его собственное имя соскользнуло с растрескавшихся губ. Впрочем, мне это имя уже было не столь необходимо, я отыскал способ выведать его, не прибегая даже к навыку Идентификации.

Но беседу я повёл иначе. Я отыгрывал роль могучего титана Ирч’Ина, древнего Лорда демонов, чей лик некогда заставлял трепетать даже звёзды в своих холодных колыбелях. Хотя, отыгрывал ли? Быть может, в этот миг, восседая на ледяном троне, разраставшемся подо мной во всех ветвях вероятности, я и впрямь уже был им. Память павшего бога Вариш’Дааш, въевшаяся в моё естество, нашёптывала мне жесты, интонации, манеру речи. Я говорил, и каждое слово падало во мрак чужого осколка тяжёлым молотом, дробя гордыню мага риклоша, словно тонкий лёд под пятой огромного тролля.

Так вот, Фрахот Шатоли оказался риклошем сговорчивым, насколько вообще может быть сговорчиво это древесное племя, эти псевдодеревья, чьи души зреют в недрах коры огромного древа столетиями, а помыслы извиваются корнями, прорастающими сквозь камень и плоть. Странности у него, разумеется, имелись, куда же без них в столь древнем и противоестественном создании. Он то застывал, обращая пустой взгляд в дальний угол своего гниющего царства, то вдруг оживлялся, и тогда трещины на его лике расходились в подобии ухмылки, обнажая мягкую, влажную мякоть внутри.

— Ты же не хочешь, чтобы я призвал его сюда? — голос мой струился по стылому воздуху, точно змеиный шелест по сухой листве. — Знания, потребные для того, у меня имеются. Послать ему весточку с твоими координатами не будет мне стоить ничего, лишь усилия одной мысли, одного потока энергии в эфире. Так что имей это в виду, риклош.