— Так я не юниор, мне восемнадцать только через пару месяцев исполнится! — заметил я.
— А мы никому не скажем, — ухмыльнулся Мих-Мих. — Как они девятнадцатилетних орясин выставляют в матчах по киле для несовершеннолетних — так никто и слова не скажет. Так и мы в русскую стенку одного молодого-перспективного воткнем. Или даже двух, как получится. Нам десяток точно надо собрать, чтоб с заменами! Ревельские — ребята крепкие.
— Подлечат на месте? — поинтересовался я.
— Подлечат, — кивнул он. — Там и медмагический колледж рядом. Эх, преподши у них симпотные!
«Симпотные», слово-то какое! И рожа у Мих-Миха стала совсем как у кота, который о съеденной сметане вспоминает. Кстати, интересно, а Мих-Мих — маг или цивильный?
Я закрыл глаза и глянул на него в эфирном спектре. Определенно — аура у него имелась. Плотная, густая какая-то и очень-очень близкая к телу. Может — боевой маг-пустоцвет? Очень похоже на то.
— В общем — я тебя записываю. А с Амосовичем договорюсь, — сказал он. — И вот что: зная твою меркантильную натуру, Титов, сообщаю: командная форма — одежда и обувь — за счет колледжа. И в личное пользование. И кормежка — четыре раза в день. Еще капы и бинты тоже тебе останутся.
Ну вот, теперь я — меркантильный! Отлично! Честно говоря — мне стало слегка обидно. А ничего, что я гол, как сокол, как баба Вася говорила? Станешь тут меркантильным! Но вслух сказал другое:
— А сухой паек в дорогу дадут?
Мих-Мих хлопнул себя по коленке и хохотнул:
— Нет, ну молодец! Молоде-е-ец! У тебя кхазадов в роду не было? — а потом вытер из уголка глаза слезинку и сказал: — Иди, переодевайся. Поработаем с тобой сегодня на ближней дистанции, научу, как при твоей комплекции вести себя в клинче.
Я почему-то вспомнил Дениса Розена, который в самый мой первый день предупреждал, что скучно не будет. И прав был на все сто процентов!
Глава 19
Последний экзамен
Изложение по русскому прошло скучно. Вообще ничего интересного — для меня-то это было обычное контрольное списывание! Сел, написал, пошел к Людвигу Ароновичу — сцену домучивать. С навесом мы, конечно, подзадолбались. Хорошо, что кхазад держался хотя бы во время работы и при мне к термосу не прикладывался. Наверное, я должен был рассказать об этой его проблеме кому-то адекватному — например, Кузевичу, но…
Это же дичь — так подставлять дядьку, который тут мне чуть ли не ближе всех! Я должен ему помочь, это понятно, и я думал над этим, и так, и эдак обсасывая в голове видение той чудной двери в каморке. Догадки по этому поводу у меня имелись, и я жалел, что не попробовал их воплотить в жизнь сразу, но… После драки кулаками не машут!
В общем, девять по математике и девять по русскому были у меня в кармане, оставалась история. Историю должны были принимать Кузевич, Полуэктов и какой-то важный тип из Министерства магии — то есть из Чародейского приказа, конечно, но вот так на авалонский манер его звали между собой люди. Фамилия у него — Шакловитый вроде. Ну, и все дергались и боялись этого дьяка Шакловитого. Кроме меня, понятно.
Эля тоже боялась. Не знаю, как-то так вышло, что мы третий вечер подряд теперь встречались на той лавочке. Вообще-то Ермолова предложила:
— Титов, давай друг друга погоняем по билетам? Ну, вот наугад — один вытягивает номерок и рассказывает, второй — смотрит в билетник и проверяет. Порепетируем экзамен!
Дурак я, что ли — отказываться? Она ведь сама предложила! Сама — мне! Стала бы она предлагать, если бы по поводу Вяземского передумала, даром, что с ним каждый день репетирует, и он ее за талию держит. Но со мной-то она общается и садится близко-близко! А его — прибить хочется, но нельзя.
— Не подсматривай! — смех у Эли просто волшебный, и движения такие — естественные, грациозные.
Она вела себя, как очень строгая экзаменаторша, честное слово! Просто мы между билетами много смеялись, невозможно было остановиться. Но и работали, да. Повторяли. Ермолова шпарила по-книжному, как в параграфе написано, а я нарезал отсебятину, но подкрепленную источниками: про то, как Федору Четвертому Миротворцу плешь на голове мышьяком лечили, а Дмитрию Третьему — кашель кокаином, и всякую подобную дичь. Вот Эля и веселилась. Это всяко лучше, чем дергаться из-за какого-то Шакловитого!
Ну, и не вечно мы только про историю разговаривали. Она рассказывала про колледж, про преподов и учителей, про какие-то моменты из детства на побережье Черного моря и о своих увлечениях минтонетом и танцами. Я в основном пугал ее байками про интернат и тамошние порядки и немного рассказывал про бабу с дедом. Они у меня все-таки личности выдающиеся, и приколов что из дедовых лабораторий и мастерских, что с бабиной кухни у меня накопилось порядочно. О работе с Людвигом Ароновичем и о тренировках тоже рассказывал, но было видно — ей истории про мордобой не очень по душе. Потому что — девочка!
О чем мы никогда не говорили — так это о родителях. Я так понял, что у нее с этим тоже все было очень непросто. Да и про Ермоловых я уже в «Бархатной книге» и в сети начитался. Хорошо, что Эля — своя собственная, и дар у нее не темный, а трансмутационный.
В общем, мне очень не хотелось, чтобы учебный год кончался. Оно ведь только-только что-то начинаться стало, а тут — вот так. Она-то точно к семье поедет, тут и гадать нечего.
* * *
Я и не думал, что бывают такие приказные дьяки. Мне казалось — они все толстые, официальные, деловитые. Обязательно — в шубах и высоких шапках. А тут — бородка какая-то несерьезная, клинышком. Кажется, даже похабно покрашенная в коричневый цвет. Серьга в ухе. Костюм с отливом. И вообще — весь какой-то холеный, лощеный… Шакловитый! Совсем не страшный.
Я зашел в первой пятерке, поздоровался с комиссией, поймал хитроватый прищур Полуэктова, одобрительный взгляд Кузевича и оценивающий — этого самого Шакловитого. Он, кажется, больше был увлечен мятными монпасье из жестяной коробочки, чем экзаменом. Как раз доставал себе конфетку своими ухоженными пальцами. Однако личное дело мое взял, глянул в него и проговорил:
— Интере-е-есно! Домашнее обучение девять лет — отличная успеваемость. Экзаменаторы… Ого-го! А, так вы Иголкина воспитанник… Это многое объясняет. Жив еще Константиныч, оказывается. А последний год у вас если и не полный швах, то явный спад. Титов, что с вами случилось в последний год?
— ТитОв! — отчеканил я. — Интернат со мной случился. А потом — инициация.
— А! — Шакловитый поскреб свою бородку клинышком. — С норовом студент. Тяните билет.
Ну, я и вытянул. И радостно осклабился: тут и Библиотека практически не нужна. «Реформы Иоанна Иоанновича Пятого конца XVI — начала XVII веков»— это первый вопрос, и «Итоги Второй Великой войны» — второй.
— Чего вы улыбаетесь, Михаил? — поинтересовался Полуэктов.
— Нормальный билет попался, — сказал я. — Я карты возьму, можно?
Это кажется, что на такие билеты карты не нужны. Например, реформы Иоанна Иоанновича — в том числе переход на латинское письмо — тесно связаны с внешней политикой и попыткой реставрации Империи Людей, самой, пожалуй, близкой к успеху. А итоги Второй Великой войны — это ведь территориальные приобретения и потери в том числе, так что и тут карта вполне пригодится.
Да и время потянуть, опять же. Пока буду в стопке карт копаться — Библиотеку открою, подсмотрю пару дат по Великой войне. Надо на девять или десять отвечать, однозначно!
Наблюдать за однокурсниками было забавно: кто-то вел себя уверенно — как Авигдор, например, который зашел в кабинет эдакой вальяжной походкой, ухватил номерок и презрительно фыркнул. Кто-то дергался — как Руари. Этот едва ли не сплясал перед столом с номерками. Он побарабанил пальцами по столу, вытянул наконец самый дальний от себя, побледнел, закатил глаза и пошел готовиться.
Ну, и девчонки, конечно. Выходцева, Святцева и все остальные. И Ермолова. Что я ни делал — все время хотелось на нее посмотреть. Меня, если честно, даже напрягала такая моя к ней тяга. Ну, вот нравилась — и всё. Нет, я у нее под окнами общаги серенад петь не намеревался и бегать хвостиком, преданно заглядывая в глаза и выполняя любые прихоти — тоже. Считал такое ниже собственного достоинства. Но если бы она САМА меня о чем угодно попросила — в лепешку бы расшибся.
