У трактира он остановился; трудно сказать, что заставило его завернуть в широкую, до мелочей знакомую дверь.
В этот утренний час трактир был пуст, только между дальними столиками мелькала чья-то согбенная спина; Эгерт подошёл ближе. Не разгибаясь, спина елозила чем-то по полу и мурлыкала песню без слов и мелодии; когда Эгерт отодвинул стул и сел, песня оборвалась. Спина выпрямилась — и служанка Фета, красная и запыхавшаяся, выронила от радости мохнатую тряпку:
— Господин Эгерт!
Через силу улыбнувшись, Солль велел подать себе вина.
На столах, на полу, на резных спинках стульев лежали квадратные солнечные пятна. Тонко жужжала муха, колотясь лбом о стекло квадратного же оконца; покусывая край стакана, Эгерт тупо смотрел в деревянные узоры на столешнице.
Слово было сказано, и теперь Эгерт повторял его про себя, всякий раз содрогаясь, как от боли. Трусость. Светлое небо, он трусил! Он струсил уже бессчётное число раз, и у страха его были свидетели, и главным из них оставался лейтенант Солль, прежний лейтенант Солль, герой и воплощённое бесстрашие…
Он оставил грызть стакан и принялся за ногти. Трусы отвратительны и жалки; Эгерт не раз наблюдал, как трусят другие, он видел признаки страха извне — бледность, неуверенность, трясущиеся колени… Теперь он знает, как выглядит собственная трусость. Страх — чудовище, снаружи никчёмное и ничтожное, изнутри же — палач, неодолимой силы мучитель…
Эгерт тряхнул головой. Неужели Карвер, например, испытывает нечто подобное, когда пугается? Неужели все люди…
Фета в десятый раз явилась с тряпкой, чтобы надраить до блеска столик господина Эгерта; он, наконец, ответил на робкий заискивающий взгляд:
— Не вертись, пигалица… Присядь-ка со мной.
Она уселась с такой готовностью, что скрипнул дубовый стул:
— Что угодно господину Соллю?
Он вспомнил, как втыкались в косяк над её головой метательные ножи и кинжалы, вспомнил — и покрылся холодным потом.
Она тут же отозвалась на его внезапную бледность, простонав сочувственно:
— Господин Эгерт так долго боле-ел…
— Фета, — сказал он, опуская глаза, — ты боишься чего-нибудь?
Она радостно заулыбалась, решив, по-видимому, что господин Эгерт заигрывает:
— Я боюсь однажды не угодить господину Соллю, и тогда хозяйка меня выгонит…
— Да, — вздохнул Эгерт терпеливо, — а ещё чего ты боишься?
Фета захлопала глазами.
— Ну, темноты, например, — подсказал Эгерт. — Ты боишься темноты?
Фета помрачнела, будто вспомнив что-то; пробормотала нехотя:
— Да… Только… зачем это господину Эгерту?
— А высоты? — он, казалось, не заметил её вопроса.
— И высоты боюсь, — призналась она тихо.
Некоторое время длилась тягостная пауза; Фета смотрела в стол. Когда Эгерт уверился, что не услышит от неё более ни слова, девушка вздрогнула и прошептала:
— И, знаете, особенно… Грома… Как бабахнет… Ита рассказывала, у них в селе одну девчонку громом убило насмерть… — она прерывисто вздохнула. Прижала ладони к щекам и добавила, мучительно покраснев:
— А особенно боюсь… забеременеть…
Эгерт отшатнулся; испугавшись своей откровенности, Фета затараторила, будто пытаясь потоком слов сгладить неловкость:
— Боюсь клопов, тараканов, бродяг, немых попрошаек, хозяйку, мышей… Но мышей — это не самое страшное, можно перебороть…
— Перебороть? — эхом откликнулся Эгерт. — А как ты… Что ты чувствуешь, когда страшно?
Она неуверенно улыбнулась:
— Страшно, и всё… Внутри будто бы… Слабеет всё, и ещё…
Она вдруг залилась густой краской, и под слоем её так и остался непрояснённым ещё один важный признак испуга.
— Фета, — спросил Эгерт тихо, — а тебе было страшно, когда я бросал в тебя ножи?
Она встрепенулась, будто вспомнив лучший день своей жизни:
— Нет, конечно! Я ведь знаю, что у господина Эгерта твёрдая рука…
Тут на кухне рявкнула хозяйка, и Фета с извинениями упорхнула прочь.
Квадратные солнечные пятна грузно переползали со стола на пол, с пола на стул; Эгерт сидел, сгорбившись, и водил пальцем по краю пустого стакана.
Фете не понять его. Никому на свете не понять его. Привычный мир, в котором он по праву был повелителем и господином, тёплый надёжный мир теперь вывернулся наизнанку, уставившись на Эгерта остриями шпаг, зубчатыми краями камней, лекарскими ланцетами… В этом новом мире обитают тени, ночные видения, из-за которых вот уже много ночей Эгерт спит при свете. В этом новом мире он ничтожен и жалок, беспомощен, как муха с оторванными крыльями — и что будет, когда об этом узнают другие?!
Грохнула, отворяясь, тяжёлая дверь. В трактир ввалились господа гуарды — и в числе их Карвер.
Эгерт остался сидеть, где сидел, только невольно подобрался, как перед прыжком; гуарды мгновенно окружили его. От громогласных приветствий у Солля зазвенело в ушах, а от дружеских похлопываний болезненно заныло плечо.
— А мы вспоминали! — возвышался над всеми трубный голос Дрона. — Как говориться, «про осу болтают — глядь, оса летает»…
— А говорили, что Солль вот-вот помрёт! — радостно сообщил какой-то гуард из молодых.
— Не дождёшься! — захохотал Лаган. — Мы все перемрём раньше… А в трактире сидит — значит, здоров…
— В трактире сидит, а друзьями брезгует, — горько посетовал Карвер, заслужив тем самым несколько укоризненных взглядов.
Солль через силу поднял глаза на приятеля — и, встретившись с ним взглядом, удивился. Карвер смотрел на друга-повелителя со странным выражением — будто только что задал вопрос и терпеливо ждёт ответа.
Вокруг гостей уже суетились Ита и Фета; кто-то провозгласил тост за обновившееся здоровье лейтенанта Солля. Выпили; Эгерт поперхнулся. Краем глаза он видел, что Карвер не сводит с него своего вопросительного взгляда.
— Ты что же, рак-отшельник, спрятался, притих? — весело поинтересовался Лаган. — Гуард без доброго общества чахнет и вянет, как роза в ночном горшке…
Юные Оль и Бонифор захохотали — преувеличенно громко.
— Клянусь шпорой, что он сочинял роман в письмах, — предположил Дрон. — Я как-то в патруле приметил: свет у него горел до утра…
— Да? — удивился Карвер, а прочие зацокали языками.
— Знать бы, какой-такой красавице Солль посвящает ночные бдения… — протянул кто-то, особенно романтичный.
Эгерт сидел посреди радостного гвалта, улыбаясь кисло и неубедительно. Пристальный взгляд Карвера был ему неприятен.
— Тебе привет от Дилии, — заметил Карвер небрежно. — Она посетила ристалище и, между прочим, справлялась, почему бои проходят без Солля…
— Кстати, что передать капитану? — спохватился Дрон.
Эгерт скрипнул зубами. Больше всего на свете ему хотелось исчезнуть прочь, но уйти сейчас означало бы бросить вызов всеобщему веселью и доброму к себе отношению.
— Вина! — крикнул он в сторону хозяйки.
…За прошедшие после этого два с половиной часа Эгерт Солль совершил важнейшее в своей жизни открытие: спиртное, если его выпить в достаточном количестве, убивает и душевные муки, и страх.
В сумерках толпа гуардов, изрядно поредевшая, вывалила на улицу и двинулась в сторону «Верного щита», причём Солль кричал и смеялся не менее прочих. Краем глаза он время от времени ловил настороженные взгляды Карвера — но разомлевшему Эгерту было всё равно: он наслаждался таким долгожданным сознанием собственной силы, свободы и смелости.
Всё живое, попадавшееся на пути блестящей хмельной компании, жалось к обочинам, никоим образом не желая перейти дорогу господам гуардам. На набережной фонарщик зажигал фонари — гуляки едва не вышибли из-под него стремянку. Эгерт хохотал взахлёб; фонари плясали у него в глазах, кружились вальсом, кланялись и приседали. Густой воздух поздней весны полон был запахов, Солль хватал его носом и ртом, с каждым глотком ощущая и аромат прогревшейся реки, и свежесть трав, мокрых камней, дёгтя, чьих-то духов и ещё тёплого навоза… Обнимая одной рукой Карвера, а другой всех поочерёдно, он свято уверовал, что болезнь его прошла, и как всякий исцелившийся больной, он имеет право на особенно острую радость жизни…
