Я подождал десять секунд. Двадцать. Снаружи — тишина. Птичья трель, далекая и невинная. Ветер шевелит кусты. Никакой реакции.
Я осторожно придвинулся к отверстию. И активировал Орлиный взор с Неясытью. Мир тут же вспыхнул деталями, тени обрели глубину и резкость, словно кто-то выкрутил до предела контрастность. Предрассветные сумерки перестали быть непроницаемыми. Для моих глаз они превратились в серый полдень, где каждый камень, каждая ветка, каждая складка местности просматривались с хирургической четкостью.
Уступ, на котором заканчивалась шахта, был узким, метра полтора, не больше. Густой кустарник прикрывал выход плотной завесой. Дальше склон обрывался вниз, к широкой площадке перед устьем штольни. После нее — россыпь валунов, редкие кедры и жидкий подлесок.
А еще там были люди. Беглым взглядом я заметил лишь троих из десяти. Остальных пока обнаружить не удалось.
— Маша, — прошептал я по внутренней связи, — сориентируй по снайперу.
Это была главная проблема. И ее дислокацию надо было понять в первую очередь.
— Снайпер, — откликнулась она мгновенно. — Помнишь, я говорила про поваленный кедр? Северо-восток от входа, примерно на десять с половиной часов, около ста двадцати метров от тебя. Он лежит за стволом на уступе, укрыт маскировочной накидкой. Ствол винтовки торчит левее большой развилки.
Я нашел кедр. Нашел развилку. И — да. Тонкая полоска ствола, едва заметная даже для моего зрения. Снайпер лежал грамотно: силуэт не просматривается, профиль минимальный, сектор обстрела — весь подход к штольне и первые метры внутри. Профессионал.
— Вижу, — подтвердил я и пододвинулся, давая место Михаилу.
Он протиснулся вперед, быстро нацепив шлем и прижавшись к стене шахты. Оптика кибра сработала беззвучно — ни щелчка, ни малейшего жужжания. Только чуть заметное мерцание красноватых линз на визоре.
Я указал ему на снайпера. Тот молча кивнул и поднял большой палец вверх. А потом из него посыпались сведения, как из рога изобилия. Не знаю, что за датчики были встроены в его шлем, но он вскрыл все позиции с ювелирной точностью.
— Пулеметчик, — прошелестел передатчик его шлема на грани слышимости. — Каменная гряда прямо напротив входа. Семьдесят метров. Станок установлен между двумя валунами.
Я кивнул, подтвердив, что засек цель.
— Гранатометчик?
Пауза. Михаил сканировал южный фланг.
— Ложбина. Юг. Чуть выше тропы. Один человек. Позиция хорошая — сверху и от устья шахты почти не видно.
Я снова кивнул.
— Остальные?
— Расположены полукругом, — сказал Михаил, осторожно указывая на каждую позицию. — Четверо — между пулеметом и снайпером. Еще трое — на фланге гранатометчика. Перекрестные секторы. Стандартная засадная схема. — Он помолчал. — Грамотно сработано. Ни одной мертвой зоны. Если кто-то выйдет из штольни — обнулят за считанные секунды. Без шансов.
— Но мы-то выйдем не из штольни, — усмехнулся я.
Мы переглянулись. Я быстро мотнул головой, давай, мол, назад. Мы отползли вглубь шахты, туда, откуда голос точно не долетит до поверхности. И начали строить план предстоящего боестолкновения.
Разговор вышел коротким. Мы оба знали, что время работает против нас. Рассвет неумолимо приближался, и с каждой минутой кустарник у устья шахты становился все менее надежным прикрытием. Произошел сухой обмен репликами — тихими, рублеными, без лишних слов. Предложение. Контрпредложение. Согласие. Распределение ролей. Хронометраж.
Маша внимательно слушала. Внесла пару поправок. Похоже, ей на заднем плане подсказывал что-то Прохор. Одна из поправок была настолько неожиданной и ценной, что могла ощутимо облегчить нашу работу.
Через четыре минуты у нас был план. И мы начали действовать.
— Маша, ты со Снегом на позиции? — сухо осведомился я после того, как мы с Михаилом вернулись к устью шахты.
Секундная пауза. Потом раздался голос, собранный, ровный:
— Так точно, Алекс.
Я повернулся к Михаилу. Он лежал у выхода из шахты, заканчивая снаряжать магазин. Одна рука неторопливым, привычным движением вдавливала туда тусклый, слегка мерцающий патрон — тяжелый, с характерной фиолетовой меткой на пуле.
— Бронебойные. С этериумом. Таким любой кибр не помеха. Но их очень мало. И каждый стоит целое состояние.
Он осторожно защелкнул магазин и навел ствол на позицию снайпера. А потом поднял палец вверх. Это означало полную готовность к началу операции.
Я отложил автомат. Бесполезная железка против кибров Жнецов. Все равно что кидаться горохом в крепостную стену. Только мешать будет. Правая рука легла на рукоять тесака Матвеича. Энергосталь сталь была теплой, словно ей уже не терпелось вступить в бой. Пальцы левой руки разомкнулись, раскрывая ладонь, внутри которой закрутился сгусток Жала — горячий, плотный и рвущийся наружу. Я держал его, как держат пойманную молнию: крепко, но при этом предельно осторожно.
Аккуратно подавшись вперед и стараясь не задеть Призрака, я присел на самой границе выхода из шахты. Ноги напряжены, словно пружины и готовы к прыжку. Перед глазами — плотная пелена кустов, а за ними — площадка, засада и десять Жнецов.
Я активировал мутаген Хамуса. Воздух вокруг меня слегка дрогнул и успокоился.
Все. Пора. Я сделал пару глубоких вдохов, очищая разум от посторонних мыслей. А затем дал отрывистую команду:
— Маша. Начинай.
Снег возник, словно из ниоткуда.
Не появился, не выступил, не вылетел из кустов, а именно возник. Секунду назад за спиной гранатометчика в южной ложбине были только мокрый папоротник и серые валуны. А потом прямо из воздуха, сбрасывая ненужную маскировку, выросла тонна клыков и мышц.
Гранатометчик, стоит отдать ему должное, был хорош. Он среагировал мгновенно, словно у него и на затылке были глаза. Он действовал без испуга, суеты и раздумий. Его правая рука метнулась за спину и выхватила нечто массивное, угловатое, с толстым стволом и большим блоком радиатора.
Глухой хлопок. Высокочастотный визг, от которого даже у меня, на довольно приличном расстоянии, заныли зубы.
Снег инстинктивно рванул в сторону, но снаряд, мерцающий ледяным синим светом, задел его левое плечо. Сверкнула яркая вспышка. И тут же раздался хруст, как будто треснуло толстое стекло. Энергоброня на участке попадания лопнула и разошлась. На шкуре образовалась рваная рана с обугленными краями. Из нее брызнула кровь и засочилось нечто дымчатое, еле уловимое — жизненная энергия, утекающая, как тепло из дыры в стене.
Снег заревел. Это был звук, от которого стынет кровь, — не волчий вой, а что-то древнее, яростное, первобытное.
— Атака резонансным инжектором! — прозвучал, как хлыст, голос Майи. — Энергоброня пробита, регенерация замедлена на семьдесят процентов! Снег не должен получить второе попадание!
Но мне нечем было ему помочь. Я ждал своего выхода, чтобы выполнить положенную мне роль в спланированной атаке. Снег должен был справиться самостоятельно.
И он справился.
Обезумевший от боли и ярости гримлок, бросился вперед, прямо на гранатометчика. Десять центнеров костей, мышц и бешенства, усиленных адреналином и древней волчьей злобой.
Гранатометчик попытался перезарядить инжектор. Его пальцы — быстрые, тренированные, безошибочные — уже выдергивали отстрелянный цилиндр из казенника.
Но он не успел. У него не было ни единого шанса.
Снег врезался в него, словно пушечное ядро, и они оба покатились по каменистому склону ложбины. Инжектор отлетел в сторону, крутанулся и исчез в папоротнике. Клыки — длинные, загнутые, созданные для того, чтобы рвать — вцепились в наплечник кибра. Хруст. Скрежет. Искры посыпались из-под полимерных пластин. Снег рвал и терзал броню, как собака, пытающаяся добраться до крысы, забившейся в жестяную банку. Кибр держал. Держал — но прогибался.
Как только клыки Снега коснулись кибра гранатометчика, в дело вступила Мари. Это было именно то, что она предложила во время нашего короткого военного совета. Оружие, которое должно было существенно облегчить мою задачу.
