– Раздевайся для начала!
Если тряпочка с завязками на спине может называться одеждой, то да, подобный приказ имеет место быть. Но, поскольку именно кусочек ткани являлся последней преградой между мной и ванной, снимать его почему-то не хотелось.
– Ну что ты там застыл? – с легким недовольством спросила Ванда, уже вооружившаяся гроздью датчиков.
– Я стесняюсь.
– Кого? Меня? – расширились светло-зеленые глаза. – Или ты думаешь, что, пока с тебя сводили краску, на тебе что-то было надето?
Конечно, она все говорила правильно, и соломинка, за которую я пытался удержаться, вот-вот грозила переломиться.
– Ну, я… Э… Не то чтобы…
– А вообще, правильно стесняешься, – вдруг согласилась доктор Полански. – Старые пьяные женщины – они… о-го-го какие страшные!
В следующее мгновение больничная рубашка треснула… Нет, не по швам. По застежке. И улетела куда-то в угол комнаты, оставляя меня один на один с экзекуторшей, до умиления похожей на феечку. Если феечки бывают настолько пухленькими.
Одними датчиками, кстати, дело не обошлось. Ванда натыкала в меня еще чего-то вроде капельниц и зондов, а потом велела:
– Залезай!
Легче было сказать, чем сделать, потому что проводки, шланги и прочая амуниция свободы движений не прибавляли, и через бортик ванны я перевалился, как куль, изрядно забрызгав и доктора, и помещение. Впрочем, на меня не обиделись: Ванда лишь задумчиво провела кончиком пальца по капле, оставшейся на воротнике халата, и лизнула мутноватое желе.
– Вкусно? – с надеждой спросил я.
– Сама варила! А ты давай, давай… Устраивайся поудобнее.
– Долго лежать придется?
Вместо ответа доктор Полански неопределенно повела бровями, шлепнула мне на лицо маску для дыхания и, надавив с неожиданной силой, утопила в ванне.
Кстати, насчет «лежать» я погорячился: это больше походило совсем на другое действие. Нет, не полет, ни в коем случае! Густые объятия желе приняли мое тело, но не согласились быть мягкой постелькой, а сдавили, как тисками. И примерно секунд через десять, когда студень вокруг меня окончательно перестал колыхаться, оказалось, что выбраться обратно самостоятельно я не смогу.
А потом пришла она… Дрожь.
Думаю, микроудары, сериями которых меня методично сотрясало, изначально предполагались безболезненными и вообще незаметными, но адское варево, приготовленное Вандой, словно преобразило милых зверюшек в мутантов. К концу процедуры вообще устойчиво казалось, что меня не просто изощренно избили, а еще и перекрутили, как канат, несколько раз и в разные стороны. А когда доктор наконец смилостивилась над своей подопытной крысой, первый вдох свежего воздуха дался мне с огромным трудом.
– Отлично! – заявила феечка после просмотра десятка графиков и прочей ерунды, скачущей по мониторам. – Все несущие каналы разрушены.
– И не только они, – пробормотал я, стирая с кожи остатки желе.
– Да ладно, не дуйся! – пожурила меня Ванда. – Все в норме. Теперь остается только подождать, пока гель выйдет наружу.
– А разве он все еще внутри?
– А куда бы он мог вдруг исчезнуть?
– Ну… Э… Я думал, ты его вынула.
– Я только убрала с его пути все препятствия, – гордо пояснила доктор Полански. – Сам по себе он нейтрален к любому организму, а вот его оболочка как раз вызывала у тебя отторжение. Ничего, всосется в кровь, доберется до желудка, а там и…
– При чем тут желудок?!
– Самый простой выход.
Я знал как минимум еще один, и тоже несложный, но спорить с врачом все равно было поздно.
– Значит, меня…
– Скоро начнет тошнить.
Приятная перспектива, ничего не скажешь!
– Но ты не переживай: здесь это норма.
– Где «здесь»?
Ванда взмахнула коричной палочкой, снова живо напомнив собой феечку:
– Пансионат «Черное озеро».
Пансионат?! Да это же…
– Попроще места для меня не нашлось? Все районные больницы спешно закрылись на ремонт, что ли?
– И незачем возмущаться. Тут отличные условия. Тишина. Покой.
– И толпы богатых наркоманов!
– А тебя что смущает больше: то, что они наркоманы, или что богатые? – поинтересовалась Ванда, причем в отличие от тетушки сделала это безо всякой задней мысли, потому что, будучи убежденной последовательницей коммунистических идей, обеспеченных членов общества не жаловала совершенно искренне.
– Да мне все равно! Но какого черта…
А черт явно имелся. Вернее, чертовка. И не одна.
– А ну признавайся! Что тут стряслось?
Глаза феечки, круглые и абсолютно невинные, распахнулись шире прежнего:
– Морган, малыш, откуда такие странные мысли?
Значит, угадал. Правда, а что тут угадывать-то? Учитывая закадычность их дружбы, следовало ожидать, что подружки не преминут помочь друг другу. Получая взаимную пользу конечно же.
– Ну?
– Ай, какие мы хлопцы гневные… – певуче протянула доктор Полански, наливая в стаканчик тщательно отмеренную порцию прозрачной и остро пахнущей жидкости.
– Мы еще и буйные, – добавил я.
– Безделица. Вот веришь? Такая мелочь, что и говорить совестно.
Ага, а на дела угрызения совести не распространяются?
– Поскольку в этом заведении… отдыхают весьма известные в узких кругах люди, любая информация о них, способная просочиться наружу, стала бы бомбой для прессы. А усиливать меры безопасности бесконечно невозможно. К тому же вмешательство в личную жизнь и все такое… – Ванда вздохнула. – Дирекция вынуждена была убрать систему слежения изо всех мест, где могут находиться пациенты.
– То есть…
– Всю. Полностью.
– Но это…
– Оставлены были только стандартные средства оповещения. Для вызова медработников.
– Неужели им настолько важны собственные тайны, что…
– Важны до безумия.
– Ага, очень правильное слово! Не удивлюсь, если у вас здесь куча проблем из-за политики невмешательства.
– На самом деле проблема пока только одна, и та появилась недавно. Дилер.
– Дилер?
– Резко уменьшилась эффективность лечения у ряда пациентов, и когда стали перепроверять анализы и все прочее, выяснилось, что причина проста: повторный прием наркотических средств.
– А я-то здесь при чем?
– Собственно… – Ванда начала помешивать палочкой свое питье. – Тебе все равно надо было несколько дней побыть под врачебным присмотром, а это место ничем не хуже других. К тому же есть шанс, что ты что-нибудь заметишь.
– А санитары? Они у вас слепоглухонемые?
– Санитары будут молчать как рыбы. Потому что как только кто-то один признается или заложит товарища, весь персонал будет уволен.
– А ты, видимо, этого не хочешь?
– Рабочий люд не должен страдать из-за прихотей капиталистов! – торжественно продекламировала доктор Полански, а потом уже без всякого наигрыша сказала: – Специалисты они хорошие. Мои знакомые опять же. А отсюда их выпрут с «волчьим билетом».
– Неужели никто из них за все это время…
– Это скрытный товарищ. Он ухитряется проворачивать свои дела только наедине с пациентами.
И я, как потенциальный…
– Хочешь записать меня в наркоманы?
– А ты им уже записан, – спокойно сообщила Ванда. – Под вторым своим именем, не беспокойся!
Да, действительно, чего уже беспокоиться? Мистер Дэниел Уоллес обзавелся такой шикарной биографией стараниями Барбары и Ко, что мне скоро будет стыдно вспоминать, что он – тоже я.
– Вы пробовали хоть что-то расследовать?
– Ну нешто мы совсем уж безрукие и безмозглые? Конечно, пробовали. Толку вот никакого не добились.
– А конкретнее? – Я перешел к чистке и просушке головы.
– Все было бы намного проще, продавай он эту дрянь. Можно было бы отследить счета, покупки и все остальное.
– Так он не продает?
– Увы. Безвозмездная спонсорская помощь.
– А с самими пострадавшими говорить пробовали?
– Ты что?! – зашикала на меня доктор Полански. – Максимум, что нам доступно, это слушать. А сам понимаешь, по-новому подсевшие наркоманы не горят желанием делиться информацией о том, от кого получают удовольствие.
