— Ну, тогда ничего, — Женька довольно кивает, допивает кофе, подходит ко мне, обнимает и, заводя мои руки за спину, слегка раскачивает меня из стороны в сторону. — К тому времени, как деньги появятся, и мысли оформятся, а также, может, ты, наконец избавишься от своего детского закидона насчет брака.
— Ты опять за свое? Ты очень странный человек, Жека. Ну разве плохо нам живется непроштампованным?
— Иногда хочется побыть абсолютно честным мужчиной, — он смеется. — А ты думай, думай. Еще есть время, пока я не честен.
Я смотрю на него недовольно — я не люблю, когда Женька заводит разговор о том, чтобы облагородить наши отношения, а в последнее время он делает это довольно часто. И зачем ему это нужно? Страстной любви между нами нет, мы больше друзья и вместе нам просто хорошо и удобно. Может это и хорошо и долговечно, гораздо долговечней, чем когда все горит синим пламенем, и по мне — пусть все так и остается. Дело в том, что я ненавижу брак — ненавижу это понятие, ненавижу штампы в паспорте, ненавижу обручальные кольца, и иногда, когда мне в рабочих целях приходится носить обручалку, то на безымянном пальце даже появляется аллергическая полоса, и дело тут не в качестве кольца — это психологическая аллергия. Такая вещь как брак испоганила мое детство.
Когда мне было пять лет, мои родители развелись, но разъезжаться не стали. Квартира была хорошая, трехкомнатная, на набережной, отец, как и большая часть мужского населения Волжанска, заядлый рыбак, не желал отказываться от такого удобного места жительства и от общества живущего в соседнем доме родного брата, мать не желала лишаться подруг и близкой дороги на работу, и обоим было жаль разменивать такую чудесную квартиру. Так что оба остались в ней, заняв по комнате, третья стала чем-то вроде склада, а я жила то у одного родителя, то у другого.
Спустя несколько месяцев отец привел в свою комнату подругу Елену, где они, по быстрому расписавшись, стали жить-поживать вместе. Мать не отстала от него — новый муж — крепкий, загорелый дядя Вася появился в ее комнате двумя неделями позже. Я по-прежнему жила то у одного родителя, то у другого, и дядя Вася давал мне подзатыльники и деньги, а Елена пыталась выучить испанскому языку.
Когда мне исполнилось шесть с половиной, дядя Вася изменил маме с Еленой, дома состоялся большой скандал, и вскоре все снова развелись. Но остались в квартире. Мое семилетие ознаменовалось появлением шофера Егора Сергеевича и язвительной худющей тети Вики. Тетя Вика стала новой женой папы, Егор Сергеевич разделил семейный очаг с Еленой. Тетя Вика учила меня хорошим манерам, Егор Сергеевич пытался сделать из меня помощника в своем гараже.
Эти семейные корабли благополучно сели на мель уже через пару месяцев. Все начали изменять друг другу с друг другом сплошь и рядом. Мама еще раз вышла замуж за папу, но их брак длился от силы неделю. Разводиться они уже не стали, и, в конце концов, все плюнули на официальные отношения и стали жить одной большой счастливой семьей, в которой для меня уже не было места. Никто уже меня ничему не учил, обо мне вспоминали раз или два в неделю, и тогда вся дружная семья скопом набрасывалась на меня с изъявлениями любви. Через двадцать минут она снова обо мне забывала. По сути дела растил меня двоюродный брат Венька, а после его нелепой и страшной смерти моим воспитанием занялся его друг Ленька Максимов, и это человек, которого я уважаю и люблю больше всех на свете — он не только вырастил меня, но и спас мне жизнь. Ленька был мне и братом, и отцом, и матерью одновременно, и как жаль, что теперь он живет так далеко от меня — это плохо и несправедливо — ей-ей несправедливо.
Все это было давно, но до сих пор при словах «брак» и «семья» меня начинает нервно колотить, и я сразу же вспоминаю, что творилось в нашей квартире. Сейчас-то «семьи» уже нет — отец давно уехал из Волжанска, тетя Вика снова-таки вышла замуж, переехала и теперь шпыняет народ на местном телевидении в отделе кадров, Егор Сергеевич три года назад, хорошенько выпив, разбил машину вместе с самим собой и теперь прописан на пыльном волжанском кладбище, Елена тихо угасает от рака на квартире оженившегося сына, а в нашей квартире остались только мать, дядя Вася и дочь Елены и Егора Сергеевича. Все трое друг друга терпеть не могут, но отчего-то не разъезжаются — привыкли что ли? Я общаюсь с ними редко и только по телефону.
Нет, семья — это не для меня, и, в упор глядя на Женьку, я снова ему это поясняю. Женька смеется, постепенно уходит в сторону от темы, отнимает у меня тряпку, которой я собираюсь было оттереть плиту, и начинает всячески приставать, бормоча, что он старый солдат и не знает слов любви, на что я предлагаю ему просто, без лирических отступлений, отправиться в спальню. Что мы тут же и делаем, а поскольку мы идем, что называется, сплетясь в тесных и страстных объятиях и совершенно не смотрим, куда идем, то по дороге два раза налетаем на стену и опрокидываем стул, что, впрочем, не имеет никакого значения.
Много позже, когда Женька давным-давно спит, а светящиеся часы на тумбочке показывают начало четвертого, я, проворочавшись час без сна, обдумываю все и принимаю решение. Я толкаю Женьку, он мычит в ответ и переворачивается на другой бок, уволакивая за собой большое одеяло, и я еле успеваю вцепиться в край и дернуть одеяло обратно на себя.
— Женька, слышишь?! Жека!
— Я! — бормочет Женька в подушку сквозь сон. Я наклоняюсь и гнусавым голосом громко говорю ему на ухо:
— То в безвыходной пропасти, которой не видал еще ни один человек, страшащийся проходить мимо, мертвецы грызут мертвеца…
Женька вздергивается на кровати, словно на него плеснули кипятком, ошалело крутит головой, убеждается, что кроме меня в комнате никого нет, и начинает ныть:
— И ночью при луне нет мне покоя! Витка, ты что, очумела?! Полчетвертого утра! У меня завтра работы полно…
— Женька, мне придется уехать.
— Ага, давай, — говорит Женька и собирается было снова впасть в сон, но тут же садится и смотрит на меня уже вполне осмысленно. — Уехать?! Куда?!
— В Волгоград. Прикроешь меня?
— Что, халтура? Смотри, у нас самодеятельность не поощряют. Это из-за того письма? От кого оно?
— От старого друга. Я съезжу совсем ненадолго. Видишь ли, должок у меня есть, а всем нам нужно платить старые должки, верно?
Женька пожимает плечами и укладывается обратно на подушку, откуда задумчиво на меня смотрит, потом притягивает меня к себе и спрашивает:
— А велик ли должок?
— Да с меня ростом. Я…
Мои слова перебивает пронзительный телефонный звонок. Женька хватает трубку, свирепо рычит в нее «Да?», а потом передает мне:
— На, и ночью неймется этому киберпавлину!
Он мгновенно засыпает, а я внимательно слушаю слегка сонный голос Султана, который, после предварительных расшаркиваний сообщает мне, что врученный ему адрес принадлежит одному киевскому «Интернет-кафе». Да-а, не одни мы такие умные. От кого же, интересно, так шифруется эта печальная Наташа со своим некриминальным предложением?
— Спасибо, милый Султаша, ты — лучший!
— А то! — горделиво отвечает Султан. — Ну, давай, спокойного анабиоза. Целую взасос — твой пылесос.
Он отключается, я бросаю трубку на тумбочку и тут же наконец ныряю в сон — мгновенно, словно в мутную воду с горячего парапета, и все, что есть на свете реального, становится уже неважным…
* * *
Спустя пять дней я снова сижу в поезде и без особого интереса смотрю на мелькающие за окном заснеженные домики, на поселок Капустин Яр, где, как говорил Женька, находится ракетный полигон, на плотину. Волгоград велик, его вокзал расположен в центре, и чтобы, уже въехав в город, добраться до этого вокзала, идущему из Волжанска поезду нужно не меньше получаса. А вообще Волгоград напоминает длиннющую ленту, аккуратно постеленную вдоль реки. Вот, наконец, показывается Мамаев курган, на котором возвышается гигантская бетонная женщина, поднявшая высоко над головой огромный меч. От кургана до вокзала нам ехать еще минут пятнадцать. Мои соседи по купе начинают выносить в коридор вещи, я же сижу спокойно. У меня, в принципе, вещей нет.
